04:22 

Фридрих Беспечальный крестит ребенка

Как ни бегает Фридрих кругами от войны, как не огибает госпитали, части и те места, что на истрепанных картах, прибитых в городах к стендам, прокрашены красным, а все же нет-нет и дотянутся до него ее сухие, пергаментные руки, притянут к себе: - Здравствуй, Фридрих, постой-ка. Хорошо ли тебе бегается?
Городок стоял в устье речки Мышанец, юркой и быстрой, как хвост у ее тезки. Фридрих к тому времени уже давно ушел из Варшавы, и брел по деревням и хуторам наугад, от одних добрых и доверчивых людей к другим, все дальше и дальше к тем краям, которых ни капли не знал. Имя речки ему понравилось, а еще больше понравилось то, что можно было утром даром умыться и напиться, а если позорче приглядеться – еще и грибочек из-под куста выцепить, вот и пустился шагать вдоль нее, вот и попал не в хутор очередной - в город, укрытый до крыш закатным солнечным светом и густым дымом.
Даже странным не показалось это Фридриху: теплая осень, солнце слепящее, а тут колокол гудит, сирены воют, люди толпятся. Привык уже, только сплюнул досадливо: вляпался, и стороной обходить поздно: как поймешь, куда те, городок поджегшие, подались? Зря, впрочем, тревожился, нападавшим было ой как не до какого-то там бродяги. Оно и ясно – охранялся Мышанец на славу, поскольку строился вокруг военного госпиталя, известного по всей Польше тем, что в нем и из райских и адских прихожих солдат назад вытягивали, еще и за дезертирство так отчитывали, что больше неповадно было.
Противники Святого войска католического, видимо, неоднократно получали от Господа Бога жалобу о нехватке у него верных слуг – ничем другим то рвение и глупость, с которыми госпиталь пытались уничтожить, объяснить нельзя. Вот и в тот день – налетели наудачу, подорвали пару домов на окраине, положили десяток своих – и растворились в лесу, едва поприветствовав подошедший городской полк.
В дом попали чем-то таким, что разворотило весь первый этаж, выбив окна и смяв стены, второй же этаж, чудом уцелевший, полыхал. Там, за дымом, металось что-то тощее, бестолковое, натыкалось на стены, вытягивало руки. Потом посыпались стекла: кто-то ударил изнутри в остатки окна, и на свет божий выглянуло женское лицо. Женщина была худа и как-то бесцветна, за версту можно было признать в ней чистокровную польку: длинные светлые волосы, уже довольно редкие от возраста и вдобавок обгоревшие, прозрачные глаза под белобрысыми бровями и тонкая, веснушчатая кожа, которую и солнцу-то, не то что огню, показать страшно. Женщина застыла у окна, и на ее породистом лице проступило крайнее изумление: она не то боялась пусть небольшой, но все же высоты, не то вовсе уже не понимала, что происходит. Платье на ней тлело, ткань расползалась коричневыми дырами.
- Прыгай, прыгай, дура! – закричало несколько голосов из толпы, собравшейся внизу, и Фридрих с удивлением услышал свой голос – тонкий, надорванный. Но стоявшая на подоконнике вдруг метнулась обратно – в дым, в огонь, в солнечный свет.
Люди смотрели, прикрывая глаза от бившего в глаза солнца, а рот – от близкого чада: не полезешь же в горящий дом, всякому жизнь дорога, но и поглядеть, чем закончится, интересно. Переговаривались.
- Вещи собирает, - сказал кто-то.
- И то. Богатейка…
Засмеялись. А Фридрих, о вещах заслышав, оживился. Принялся вперед проталкиваться.
И когда женщина снова показалась у окна, сжимая в одной руке округлый узел, а другой цепко придерживая девочку лет семи, очутился уже настолько близко к дому, насколько из-за жара можно было. Шевельнулись бледные губы, и почудилось Фридриху, что слышит он:
- Матка Боска…
А потом все полетело вниз, узел, тлеющее платье, испуганная девочка, пепел, искры и осколки. Толпа отпрянула, и остался Фридрих один - возле горящих руин, возле лежащих на земле, сжимая в руках заветный узел.
Дрогнул узел, забарахтался чем-то мягким и когтистым и зашелся истеричным мяуканьем. А девочка, почти не расшибившаяся, заплакала.

Стоит перед Фридрихом Беспечальным не врач в военной форме, - гляди внимательней, Фридрих! Война стоит костлявая, в дорогом сукне, в нашивках с крестами, хмурит угрюмое гладко выбритое лицо, щурится недоверчиво:
- Что же вы, святой отец, знаете эту женщину?
Ой, беги, беги, Фридрих, ничем ты тут не разживешься, кроме рожи исцарапанной да рясы, вконец в сажу перепачканной, что ж ты стоишь истуканом и киваешь:
- Как не знать, я вот и девочку у нее крестил. Лет пять назад, помню, она дитя поздно покрестила – все хворало оно, в церковь нести боязно, а тут и я на пороге. Вот, зашел крестницу проведать, осень теплая, с чего и не зайти, а тут такое, ох, защити Господь нас грешных, Ave Maria, gratia plena…
Не с чего радоваться Марии, не с чего радоваться и врачу, шарахается он от священника, чрезмерно словоохотливого, кивает санитарам, поднявшим женщину на носилки:
- Взяли.
И оборачивается к Фридриху:
- Девочку в госпиталь ночевать приводите, не маленькая уже, поможет матери. Да тряпок на бинты принеси, раз не чужой, госпиталю на всех не хватает.
- Каких тряпок?
Колко смотрит:
- Льняных приноси, или шелковых. Стой! Зовут-то ее как?
Вспомнились Фридриху волосы светлые, струящиеся.
- Лючия.

Женщину звали Грася, кота – Гашек, а плачущую без устали девочку Фридрих, взяв еще раз грех на душу, поименовал Крысей: и речка Мышанец неподалеку, и сама она матери еще невзрачнее. Та не спорила.
Потащил ее к реке, умыл (скорее, сажу по щекам развез), на себя плеснул. Когда вода утихла, увидел в реке лицо тощее и острое, усталое без меры, немногим Крысиного старше. Усмехнулся: лет пять назад ходил он, Фридрих, еще в гимназической форме, нескладно, дурак, врешь, в другой раз бит будешь.
Весь день ходили по дворам, Фридрих к городу присматривался, девочка молчала. В трактире рассказал, что да как, сказался уже не крестным – племянником троюродным, на жалость надавил: накормили, девочке обноски какие-то нашли. Пока жевал – слушал. Выяснил так, что жила Грася нелюдимо (оно и понятно, с мужем-пьяницей и маленькой дочкой до соседей дела особо нет), была вечно хмурой, сварливой, болезненной (и денег, взятых в долг, никогда не отдавала), а по молодости кичилась свой чистой кровью и до того доходила, что чуть ли не пана госпитального призрака в родню себе записывала.
Что за призрака? Ааааа, ну да, у нас же тут гость сидит, нашу еду ест, наше вино пьет. Так пусть же пан священник слушает про пана-мертвого-шляхтича.
Много лет назад была на этих землях война кровопролитная, и боролось славное войско польское с варварами непросвещенными, и оказалось в последнем бою так много варваров и так мало польских воинов, что сам король повел их в наступление – один он мог еще воодушевить войско. И бился рядом с королем польский шляхтич, из самых захудалых, да таких, что даже герба ему нормального не досталось – намалевал на гербовом поле тощую черную ворону и радовался.
Тут перестал жевать Фридрих, прислушался внимательнее.
Вертит шляхтич мечом и видит: подкрался к королю сзади варвар немытый, размахнулся… Закричал тогда поляк не своим голосом – хриплым вороньим карканьем, и на помощь королю кинулся. Звякнула сталь о сталь, увидели поляки, что и со спины не взять их господина, воспрянули духом и битву выиграли. А король после битвы призвал к себе шляхтича и пожаловал ему свое золотое кольцо. Тот кольцо взял, а на следующее утро, не будь дураком, явился к казначею: так мол и так, желает наш князь на месте своего славного спасения храм выстроить, а строительство мне поручил…
Счастлива была судьба прохиндея – до той поры, когда над Мышанцом, рядом с захудалой деревянной каплычкой вырос массивный замок, на деньги казны выстроенный, его господин не дожил. Шляхтич пририсовал вороне в клюв золотое кольцо и зажил припеваючи.
Проходили годы и века, род Круковских то богател, то забывался, как любому древнему род и положено, а замок исправно стоял и достоял до тех самых пор, пока не пришла сюда уже новая Святая армия католическая, и не решила, что этакая крепость в глуши как нельзя лучше подойдет для военного госпиталя. Выкатился навстречу им очередной ворон, замахал руками, заругался и докаркался – вывели его во двор, завязали глаза… и по еще даже непросохшей крови занесли в госпиталь первую партию раненных. Так и повелось с тех пор – госпиталь славится, Святая армия ему усердно материал поставляет, а по ночам является к безнадежным больным последний шляхтич и горько на судьбу свою плачется, да и то сказать, кто ж от его стенаний, кроме умирающего, не убежит? А впрочем, вам, пан священник, это, верно, и не интересно, вот храм госпитальный… Его ж много раз с тех пор перестроили, красивый он теперь, и служить в нем постоянно некому: не справляется наш капеллан один…
Тут Фридрих перестал слушать, поспешил дожевать и распрощаться, не преминув выспросить перед этим, нет ли где поблизости прачечной.

URL
Комментарии
2015-02-21 в 14:11 

Ум, честь, совесть, записная книжка на выделенном носителе. Включена функция самообучения
И дальше, дальше будет про Фридриха?

2015-02-22 в 19:22 

Маримо Ю, как Бог даст, но я хочу.

URL
     

В вагоне-теплушке

главная