00:01 

Вот такие у меня вышли сегодня клубочки. Еще, правда, мотать и мотать. Завтра включу хороший мультик *задумалась* и буду дальше трудитьси.

Спать хочу! Вот этим сейчас и займусь.

02:50 

День посвящен выковыриванию из греховного болота отчаяния.
Сверстала рукопись, отдала художнице, оговорила, что хочу графику, а не цветные. Краски у нее хороши невероятно, но денег на цветную печать у меня пока что нет.
Почти дочитала книжку (а вот продолжить читать про Соловки так себя и не выпинала).
Перестирала еще пласт одежды. Успеть бы до четверга высушить... пока на балконе красуется набор "разморозь сам".
И смотала три с половиной клубочка. В понедельник их передадут, куда надо - и будет у нашей армии новые теплые носочки, дай Бог здоровья той женщине, которая их вяжет. Она встает в 3 ночи и до утра вяжет. Утром идет на работу. В неделю - 18 пар. Написала на бумажках "Добра вам!", и на эти бумажки мотала нитки.
Да, и придумали с Наташей новый проект же! Если заработает - должно выйти славно.
Не отпустило, нет, но полегчало. Завтра пойдем с Наташей в лес с утра.
завтра могли бы уже увидеться
Завтра пойдем в лес, главное фотоаппарат зарядить. Сделаю Наташе красивые фотки. А там уже и четверг недалеко.
____
Хэх, ну воскресенье - день облома же! *залажу под одеяло, беру немецкую грамматику* Зато кот искренне счастлив.

05:09 

В прошлые жизни мне верить, как минимум, неприлично, а на самом деле - просто не хочется. Вертеться в бесконечном кругу рождений-воплощений... врагу не пожелаешь. И сознание, какой бы, грешный, недостойный, я ни был - это моя жизнь и мое сознание, и за них я хочу ответить перед Ним, а не отправляться в очередную жизнь искупать то, что не помню.
Поэтому все, рассказанное ниже, можно принимать за плод моего воображения.
***
Я вспомнила ее в одиннадцать лет, впрочем, что я говорю? Не я. Меня вспомнили.
Та, которая была мною в прошлой жизни, постучалась в мою голову, и сразу же вывалила кучу сведений о себе. Любовница кардинала, простолюдинка, добравшаяся до фантастических высот и отчаянно за них державшаяся, умершая рано, слишком рано - настолько, что она пришла доживать ко мне. В меня.
Ей было, как я сейчас понимаю, лет 20-25, она была хороша собой, самоуверенна и, не образована, нет, обладала фантастическим чутьем и находчивостью - как раз тем, чего мне самой не хватало. Не знаю, возможно, окажись я постарше, мы бы отлично поладили, но 11-летней девочке многие из тех воспоминаний были неясны и мучительны.
Я была в то время полной очкастой девчонкой, влюбленной в Гарри Поттера и бьющейся над задачками по математике - какой кардинал, какие любовницы? И значение-то этого слова понималось с трудом.
Она глядела на мои волосы, и раздражалась, не находя знакомых локонов, которые можно было рассеяно покручивать на пальце. Она раздражалась - а я снова и снова видела наяву.
... высокая кудрявая женщина стоит перед зеркалом и крутит в пальцах золотую безделушку - месяц на тоненькой цепочке. Звенья проскальзывают между пальцами, легко шелестят. Она улыбается мутному донельзя зеркалу - сыто и вызывающе.
Девушка в плаще крадется по какому-то зданию, прижимаясь к стене. Мимо кто-то идет, и она втискивается в стену, а в ней, скрипнув, подается дверка - в каморку.
Чердак, пыльный и заброшенный, на нем - добротно одетая пожилая женщина и девочка лет четырех, кудрявая, серьезная. Женщина подымается по лестнице и обнимает малышку, обхватывает ее так, будто хочет больше никогда не разжать рук, и плачет, плачет, плачет, затем резко подымается, кивает второй, свидетельнице этой сцены, и выходит.
Нарядно одетая, с развевающимися локонами, она идет длинной анфиладой коридоров, летит, как пущенная стрела, ни на кого не глядя. А там, в последней комнате - кресло, и в кресле сидит человек в церковном одеянии, глядит на нее устало и внимательно. Она подходит, опускается на колени, припадает головой к его руке. И тишина, тишина и недвижимость.


Я была недоверчивым ребенком - и только это и спасло меня от походов к доброму дяде психиатру: обо всех этих снах? воспоминаниях? я никому не рассказывала. Забыть чужую жизнь, отвязаться от нее - мне мечталось именно об этом, хотя сперва подглядывать в замочную скважину и казалось увлекательным. А ей хотелось жить, о как страстно ей хотелось еще пожить, танцевать, флиртовать, смеяться.
Она умерла рано и страшно, ее отравили. И напоследок - мне показали и это.
Никогда не забуду ту сосущую пустую боль, желание уйти поскорее в комнату, лечь под окно, закутаться в шкуру (а в реальной жизни не было ни окна, ни шкуры), и лежать, пока не накатит темнота - гулкая, как тот анфиладный коридор, и тогда можно будет снова побежать по нему, легко, гулко, к фигуре, ждущей в конце.
Я болела почти год, любая пища вызывала боль и тошноту. Только к концу школы я наконец-то смогла снова есть все, что заблагорассудится.
Кудрявая легкомысленная красавица, бросившая дочку и семью, пытавшаяся плести свои интриги, ощущавшая непрочность жизни вокруг и оттого отчаянно за нее цеплявшаяся, обожающая безделушки, благовония и красный цвет и любившая, по-настоящему любившая, исчезла, оставив мне свою привычку над всем подтрунивать и все ставитб на кон. И доброй ей дороги уже за одно это - доброй дороги и своей жизни.

@темы: странности

00:25 

Вычеркиваю дни на календарике. Неделя. Осталась неделя, боже, это так мало по сравнению с тем, что прожито. Главное ее прожить.
Проживу, куда денусь.
Только все время болит сердце, а если я сейчас пойду сдаваться врачам... не-не-не. Это не серьезно, это я просто нервничаю.
Брожу по квартире, не знаю, чем заняться. К Берегиням хотела - не вышло. Жалко. Механическая работа хорошо время забирает. Вообще ничего не хочется, даже пить! хд) Зато все время хочется реветь, красота! Нормальные люди на НГ вес набирают, а я на три кило похудела. Будешь тощая, зареванная и с жалким взглядом *пугаю себя*.
Так, все. Завтра - книжка и учиться.

02:21 

Вместо Рождественской сказки

История эта случилась далеко-далеко на крайнем севере, да на самом деле, только там случится и могла, потому что в месте, где всегда холодно, согреваются наши сердца.

Однажды зимним вечером накануне Рождества брел по дороге тролль, и настроение у него было – гаже некуда. Метель разыгралась и больно скребет своими снежными колючками нежную троллью шкурку – это раз, до дома еще шагать и шагать, а хотел засветло успеть к любимому чайничку и коровам – это два, а третье – ночь-то, ночь-то какая наступает! Рождественская.
А в рождественскую ночь, известно, колдовать троллям – ни-ни.
Много лет назад троллий король, правда, как-то там с небом договорился, и разрешили им одно колдовство, да и то – на крайний случай. Только тролли редко им пользуются, дрожат до первого лучика зари: а ну, придет сейчас какой-то неуемный святой, которому медовуха в светлую ночь в горло не льется, да и обратит их, беззащитных, в камень! Впрочем, святые их тоже сторонятся: никогда ведь не поймешь, есть ли у тролля еще магия?
**
Снег мел и мел, а тролль шагал и шагал, и дошел наконец до городка возле своей норы. Немного еще – мост перейти, с дядюшкой-под-мостом поздороваться, а там уже и ворота, снегом припорошенные, камнем огроженные, – мечтал он, но тут – появилась перед ним странная картина.
На окраине города стояла башня. Пристроил ее к своему дому богатый лавочник, день и ночь любовавшийся на свою дочь – как бы доченьку не украл нищий голодранец, как бы доченька не убежала сама от такой жизни.
Окно на башне, обычно забранное толстыми ставнями, сегодня было нараспашку, и из него опасливо выглядывала девушка – видно, та самая, румяная-румяная, темноглазая, зато с пушистыми светлыми кудряшками.
Под башней топталось… по некоторому размышлению тролль все же рискнул дать созданию гордое имя рыцаря – ну а кому же еще под башней и топтаться? Сидело, оное, правда, на тощей и горбатой кляче, замотано было в грязно-серый (месячной нестиранности, не меньше) плащ, и в руке имело пузатенькую флягу. К которой активно прикладывалось.
- Любимая! – взывал рыцарь заунывно-заунывно, не хуже церковного колокола (тролль поежился). – Красота моя, душа моя без тебя замерзает в эту дивную ночь, спустись же в мои объятия!
- Так ведь папенька не велит, - робко, колокольчиком отзывалась с башни девушка. Нынче Рождество, праздник семейный… заругает!
- Вот! – воодушевился рыцарь, откидывая капюшон плаща и являя миру черные, слипшиеся в дивные сосульки волосы. – Нынче Рождество, и вся вода нынче превратится в вино - он сверкнул глазами – и мы вкусим с тобой…
Последовала пауза и красноречивое бульканье.
- Мы вкусим с тобой дивной любви!
- Так ведь холодно…
- А варежки папенька тебе на что подарил?
- А папенька… а папенька сказал, что я выйду за того, кто отдаст ради меня самое дорогое, - вспомнила девушка.
- Любимая! – возопил рыцарь. - Ради тебя, только ради тебя, я не сижу в эту ночь в тепле… с бараньей ногой, э-ээх.
**
Девушка решилась. Она на минуту исчезла, а затем появилась в теплом алом свитере и пушистых варежках.
- Тут так высоко, любимый… - позвала она, - страшно.
- Ничего, - обнадежил любимый, - прыгай на коня, звезда моя!
Конь красноречиво изогнул ребра и растопырил тощие ноги.
- Очень страшно, - поправилась девушка.

Рыцарь внезапно разозлился:
- Да ну тебя! Стоишь-тут-стоишь, взываешь-взываешь, по такому-то морозу, а ты! А еще любимая! Что это я в самом деле, неужто там, – он красноречиво махнул флягой в сторону ярко горящего в стороне кабачка, - девки хуже, крррасавица! Недотрога! Прыгаешь ты, или нет?
Девушка закрыла глаза, пробормотала нечто среднее между «Мамочка» и молитвой, и прыгнула.
Рыцарь же тем временем махнул рукой и шагнул в сторону – к вожделенному кабаку. Прыжка он уже не увидел.
**
И тогда тролль, сам не понимая, что это он такое делает, пробормотал снежное слово, известное всем троллям, и ночь Рождества дрогнула, пораженная творимыми чарами. А под башней взмело огромный сугроб, и девушка приземлилась прямо в него. Взметнулись кудряшки, полетела снежная пыль, оседая на красном свитере, шарахнулась в сторону брошенная кляча. Белое облако мягко подхватило падающую, и она – как на санках - съехала вниз.
- Ох, - прошептала девушка, прижимая ко рту рукавичку.
Так они и глядели друг на друга – заснеженный, взъерошенный воробушек и толстый хмурый тролль. Потом тролль протянул руку и помог ей выбраться из сугроба.
- Как на санках… нет, как во сне! Ох… а папенька меня… убьет.
**
Кляча переступала неровно и неуверенно, а возле моста и вовсе затормозила – пришлось остановиться, и взять девушку на руки – обуться в порыве страсти она забыла. Конь печально заржал, а девушка открыла испуганные глаза:
- Тебе тяжело? Я могу сама пойти.
Тролль хмыкнул.
- Тут недалеко уже. Сейчас я поставлю чайник, отведу коня к моим коровушкам, главное, чтобы никакой святой на дороге не попался.
- Знаешь, - пробормотала девушка, неловко придерживаясь за его плечо пушистой рукавичкой - а ведь папенька говорил, что я выйду за того, кто отдаст ради меня самое дорогое.
Тролль ощутил, что нужно срочно сказать что-то еще, что-то умное.
- Знаешь, - брякнул он, - а ведь мои коровы – белые-белые! И доятся звездным молоком, в нем искрятся звездочки, и видно небо. Тебе должно понравиться.
Скрипел снег, девушка думала – удобно ли будет обнять тролля за шею и второй рукой, а тролль думал: «Я ведь огромный. Страшный. Она меня боится», но упрямо бормотал:
- А еще над домом любит спать северное сияние. Оно горит… как свечи на елке, только ярче! И еще уютно сопит, и всем внутри тоже слаще спится…

На дороге стоял святой, и тихонько-тихонько, чтобы не испугать парочку, смеялся, прикрывая рот сухой старческой ладошкой.

***
Добра всем, дочитавшим до конца! И хорошего Свят-вечера.

22:16 

Что ж мне так обидно-то? Сижу, сопли по щекам развожу.
Ладно, зато я знаю, как я делала другим людям, теперь - знаю, и постараюсь не повторять.
Тихо. Вытираем сопли и идем писать про немецкую булочницу.

14:54 

Вышла в булочную - час лепила во дворе снеговика. Детального, с глазками-ушками-хвостом! Вышло корявое, зато явно любопытное создание, назвала его Расхом. Чую, он еще и оживет, спрыгнет с пня и убежит на Крайний Север строить юрту и разводить снежных медведиц, которые доятся звездным молоком. Выйду вечером - слеплю ему жену. И будут они сидеть вечерком у ледяного очага, потрескивающего синими искрами, глядеть на разноцветное сияние, залившее небосклон, а снежные медведицы - бродить вокруг, совать мохнатые морды им на колени и не то рычать, не то мурчать.
Чувствую себя первоклашкой, счастливой и беззаботной.

00:17 

Ура! =)

03.01.2015 в 20:10
Пишет Verbena D.:

Иллюстрации к одному Самайновскому путешествию
Благодарности:
Раэнэ Тэль - за вдохновляющий рассказ vk.com/public79029122?w=wall-79029122_7, который, собственно, и иллюстрировался ^^
Грейс - за любезно предоставленные акварельные карандаши ^__^
Анри - как всегда, за поддержку :)


Первые две работы нарисованы обычными цветными карандашами и гелевой ручкой, в порыве вдохновения, остальные - уже акварельными. Оказалось, что карандаши - отличная вещь, и рисовать можно не только красками.


читать дальше

URL записи

00:49 

К сомнамбулам - Вероника Долина

Душа запомнила — зима была,
Душа как за́мок под замко́м.
Я, молодая, как сомнамбула
Тащила саночки с сынком.

Температурка — не разваришься,
Стоит морозец над Москвой,
Мои удвоенные варежки
Протёрты грубой бечевой.

Стоит зима, Её Величество,
Засунув пальцы за кушак,
А я свой шаг сомнамбулический
Не ускоряю ни на шаг.

Мне двадцать лет, и я — не лыжница,
Мороз выдавливал слезу.
Сидит дитя, листает книжицу.
Я тихо саночки везу.

Сквозь эту изморозь кефирную,
Где санный след, но нет иных,
Там я себя фотографирую
В протёртых варежках цветных.

Душа запомнила — зима была,
И придорожный эпизод.
Везёт сомнамбулу сомнамбула,
Везёт, везёт, везёт, везёт.

Ой, какое знакомое.

@темы: чужое как свое

00:12 

И снова взрыв. И снова рядом с местом, куда я должна была пойти, и поленилась. Сидела с книжкой в обнимку, мда.
И да, это сожгли то кафе, в котором мы с Милой и Машей мороженку после сдачи сессии кушали. Суки.

01:27 

Мне грустно, бес.
Мне грустно каждый новый год, если честно. Раньше, совсем маленькая, я забивалась в эти дни в кресло с Новой Книжкой. Однажды под новый год мне подарили Волшебника Земноморья. Запах елки, тишина, снег за окном, бездонный океан и Край света в книге и алые пятна от граната на страницах. Это помнится и сейчас - так ярко, как картинка на стеклянном шарики, глядишь - блестит, а тронешь - пальцам скользко и холодно.
Новый год - семейный, очень семейный праздник, а мне под эти дни вспоминается все бывшее и ушедшее, все начинавшееся и несбывшееся. Это не чистый лист, а передышка на станции между двумя поездками, и думается, думается...
Когда-нибудь, может, я въеду в новый год, не останавливаясь, рука об руку с по-настоящему близким.
А пока пойду и позову на помощь беса, избранное лекарство от тоски: пересмотрю бессмертный фильм о Скарлет о.Хара и почитаю новую книжку - "Чума в Бедрограде". Говорят, там трэш и постмодернизм.

00:49 

Суматохо-день.
Ночь не спала - Моньку караулила. Правда, прочла очень хороший рассказ.
С утра подорвались с мамой - а все замело, Господи... транспорт не ходит, снега на самом деле по колено, народ радостно (и не очень) откапывает машины, гаражи и подъездные двери, вместо лавочки - сугроб. Замотали Мосю в свитер, побежали ловить частника-таксиста.
Нашли.
В клинике кошак выл и кусался, уже знакомый ветеринар взял анализ крови (коррида отдыхает) и сказал кучу невеселых вещей - лечить и лечить, на укол завтра и 1-го. Плакала моя стипендия, свитер, покраска и новогодние подарки... Зато животинка будет жить, ура. Как я перепугалась...
Привезли его домой, наслаждались волшебным последствием укола: зверь выпил молоко и заинтересовался миской с яйцом.
Дальше закупали мясо, варили холодец, я бегала на почту, но бюрократию так и не победила. Завтра ишшо попытаюсь.
Зато забрала шубу. Ура, я угадала с размером, и вообще она хороша несказанно!
Нарядили елку. Под песни Белой Гвардии.
Это конец войны...
Вот бы и правда.

Антон жив, его сегодня нашли. Но ранен и в плену. Но жив.
Сердце у меня таки прихватило всерьез, но, кажется, отлежалась.
Еще я собой очень горда, ибо сделала сегодня два Дела - довела до ума Морровинд, ура, я крут, я не посрамлю маму-программиста=). Возилась почти двое суток, поставил Трибунал и Север, накачала кучу годных плагинов, подключила их все. Теперь у меня есть дом, возможность завести кошку, вьючного гуара и еще куча ништяков. Живем.
А еще я осилила первый самостоятельный перевод с немецкого (тот стих, что был два года назад, не считаем, ибо там я верила подстрочнику, а оригинала не понимала)!
Тыдым!

Завтра отвезти кота, настрогать сельдь и забрать бабушку, и донарядить у бабушки елку, и, Господи, пусть все будет хорошо.
С Наступающим нас!

@темы: бытовуха

23:19 

Оля, заведи себе в новом году аптечку:
обезбол
что-то от сердца
кровеостанавлевающее
спирт
бинт
и носи, блин, с собой!

Пока не сделаешь - пусть тебе будет стыдно.

01:03 

О прогулках и праведниках мира

Дом, в котором я живу, одним концом выходит в сад. В саду летом обитает много кошек, они мышкуют, жуют травку и выводят среди чахлых астрочек толстопузых смешных котят.
К осени вся эта братия прячется по подвалам и подъездам, и из каждой щели светятся голодные глаза.
А еще в нашем доме живет бабушка. Бывшая учительница математики, худенькая пожилая женщина в вечной неяркой одежде. Она подкармливает кошек. Каждый вечер, часов в шесть, она выходит на улицу с большой кастрюлей и кучей мисочек-судочков. В кастрюле - вареные почки или килька с кашей.
Всех кошек она знает по именам, многие сама же и придумывает. Снежинка, Гена, Лапочка - все они бегут к ней, мурчат, тыкаются носом в мисочки. Одна кошка любит рыбу и не ест мясо. Другая ест только с рук. Третья утаскивает в подвал котятам, и нужно подождать, пока она вернется за новой порцией себе. Бабушка все это помнит. На ее руках вырастает, выращивает потомство и умирает сотни дворовых кошек.
Изо дня в день - запах пищи, стук кастрюльки, от лавочки к лавочке.
Я часто останавливаюсь с ней поболтать. Дети давно разъехались - сын воюет, дочка замужем. В квартире живут только они с мужем, а на улице - ее коты.
Бывшая учительница математики раскладывет на лавочке мисочки и читает мне Хайяма - она его очень любит. Я стою, кручу в руках ключи, возле ног трется белая кошка. Хрустит снег под мягкими лапками, пахнет чуть кисло, но вкусно. Зима наклоняется к нам во двор, глядит темно-серыми, цвета неба, глазами: что это мы тут делаем?
- Ох, как к вам Снежка... - удивляется бабушка. - Она пугливая, чует, что хороший человек.
Я улыбаюсь, наклоняюсь к кошке.
- Их же две было?
Бабулька грустнеет.
- Вторую я похоронила в ноябре.
Кошка царапает джинсы.
- Оно ведь как, как у людей. Выживает не самый хороший, и даже не самый умный, а тот, кто хорошо приспосабливается. Вот еще Хаймя говорил...
Еще одна кошка, серая и тощая, спрыгивает с лавочки. Женщина подхватывает ее под пузо, подымает на руки.
- Что, накушался, не хочешь больше? Ну давай лапки погрею.
- Они ведь мерзнут, на снегу-то, - объясняет она мне. - А на 31-е мороз обещают сильный. Не знаю, как они будут... Вот, дрожит. Он всегда на руках дрожит, промерзает весь.
Я стою, звякаю ключами на пальце, не спешу заходить в теплый подъезд. Так мы и мерзнем вдвоем - я и пожилая женщина в немарком сером пальтишке с дрожащей, но мурчащей кошкой на руках. Кошке сейчас тепло.
Внезапно я спохватываюсь, что уже много лет не знаю имени этой бабули.
Впрочем, кошки не знают тоже.

21:03 

Чудасия

Чудные вещи находятся иногда.
Где, ну где и кто мог издавать это в 50-е годы? Конечно, на истории Украины я рисовала в тетради чертей и витражи, но не настолько же...

20:33 

Предновогоднее

Вот я сижу и думаю, чего написать о сегодняшнем дне.
С одной стороны мы елку бабушке нарядили. Ух, как она радовалась!
Сначала елку долго крепили в ведре по системе-нипель: бутыльки с водой, касстрюля, нитки-распорки. Мы втроем сидели под елочкой, распутывали нитки и вспоминали "Смереку".
Ой, смереко, чарівна моя смереко!
Я залезла на табуреточку, прицепила на макушку два шарика - голубой и желтый. Вышел флаг Украины. Потом перегорела лампочка и я снова полезла на табуреточку. Потом пришла мама и предложила нарядить меня.
В итоге двухчасового ржача вышло вот это

А с другой стороны у Наташи пропал Антон. Попали под обстрел - и без вести. И искать, по закону, начнут только через трое суток.
И... да. Я бы вполне за эти трое суток могла бы, наверное, рехнуться.
Наташа хорошо держится. Мы вместе сходили на немецкий, пообедали, заглянули на новогоднюю ярмарку. Я молчу-шучу-дергаюсь внутренне. Надеюсь.
Господи, спаси и сохрани.

А сейчас мне рассказывают про итальянские костелы, Святого Доминика 15 века, с солнцем и витражами, и Мадонну-с-плащом.
Пусть она накроет всех нас.
Да, еще. Болела. Немка, тоже Наташей зовут, кстати, отложила мне задание. Раскрыла скрепку, а там внутри листик. На нем написано "Оле" и нарисован смайлик. Такая красота =)

@темы: война, бытовуха, НГ

01:01 

С Рождеством!

Господи, какое чудесное Рождество выдалось. С медовухой на площади, с тонко-легкими, как крылья у ангела, голосами в костеле, со знакомством с новым хорошим человеком и прогулками по родному Харькову, рассказами о далеких невероятных вертепах, моими любимыми Хильдегарт и Арнхильд, имбирными пряниками, шоколадной конфетой и обнимательной овечкой.
Спасибо всем, кто был со мной сегодня=) Народ, я вас люблю.

02:48 

Почитала итоги дня.
Ну что, 4 человека в больнице. Все живы, слава Богу.
Толпой загнали депутата в аптеку, избили, измазали зеленкой. Мо-ло-дцы.
На Рымарской (моей любимой улице, кстати), час назад был взрыв. Кто взрывал - не знаю, но мебельный магазин был, несомненно, нереально крутым оплотом хунты/сепаратистов.
Плачу. И гадко. Заберите меня из этого театра абсурда.

02:34 

Как Раэнэ на клезмеров ходила

Концерт клезмерской музыки начался прямо в холле идиш-центра. Пока Раэнэ, проклиная свой громоздкий рокзак, запищавший на металлоискателе громче труб Апокалипсиса, объясняла охраннице что нет, она вовсе не собирается взрывать израильский культурный центр, у нее там просто куча всего металлического, группа развеселых людей в тельняшках наяривала на скрипках и ударниках в фойе, лихо улыбаясь и подмигивая проходящим в зал.

Вот они все, "музыкальные евреи со всех уголков земли", позвольте их представить.
Семейная пара, высокая, безумно красивая женщина в черном кружевном кардигане и узких брюках, с огромной каре-лакированной виолончелью. Они идут друг друг другу, идут безумно, Раэнэ даже грешным делом думает, зачем здесь еще муж, но тут выходит он - седой полный мужчина с флейтой, кланяется, и и разворачивается к ней, и играет - ей, подавшись навстречу, грузно, неповоротливо телом, и легко, плавно - музыкой, и гармония - гармония сфер и музык - лежит между ними.

Вот певица, худенькая девочка в синем платье, с копной кудряшек и задорной улыбкой. Она, харьковчанка, одна из тех немногих людей - их называют наперечет - которая пишет песни на идише. Это грустные песни. Но даже когда она поет их - не может пригасит улыбку, та пробивается, как живой родник, светится в полутемном зале.
"Милый мой, приезжай поскорее, я жду тебя, мне без тебя плохо.
Милая моя, как же я приеду, границы закрыты, дороги занесены.
Милый мой, проскачи зайцем, пролети лебедем, приезжай мой милый, мне без тебя холодно.
Милая моя, я прошел дороги, я обошел заставы, но тебя нет дома, дверь открыта и комната выстыла.
Милый мой, приходи под то дерево, где ты первый раз поднял меня на руки, потому что я давно лежу под ним. Приходи, мой милый..."
И вдруг вскидывает голову: Вот так, дорогие мои, уезжая - возвращайтесь к своим милым поскорее!

Тонкий, даже, скорее, тощий еврей в безразмерном черном костюме со скрипкой - они срослись с ней воедино, вихляются, дрожат тонкими пальцами-струнами, выкидывают коленца и вскрикивают-всхлипывают. Полуотрешенная, задумчиво-теплая улыбка. Кажется, даже если сейчас, прямо сейчас за ним придут и начнут убивать - музыка будет для скрипача важнее.
Макс, его зовут Макс, и он из Германии, скрипач и танцор. У кого-то в зале звонит телефон, и Макс, прервав мелодию, наигрывает один-два такта - все узнают рингтон Нокии, а он спрашивает с доброй полуулыбкой: Ну, кто еще это не отключил?

Странная пара, полный мешковатый еврей с крошечной для него свирелью и тощий лысый грек в обнимку с барабаном - кожа на барабане пугающе-желтая, и он, содрогаясь всем телом, вслепую выстукивает бешеный ритм, быстрее, быстрее. Балканская музыка и тонкий плач. ЧуднО? ЧУдно!

Тенор, Миша, кудряв, пейсат, черно-бел: черные кудри и щегольский фрак, белая рубашка. Играет на огромном контрабасе, оба гулки и жизнерадостны. Миша выводит песню про ребе, который вышел выпить стаканчик, выпил два, а потом еще два, после чего у него отчего-то оказалось две шляпы, но это еще полбеды - жен, которые ругали его за пьянку, оказалось тоже две! А Раэнэ смеется и почему-то вспоминает читанную давно историю.
Где-то в каком-то городе шла какая-то очередная война. Уж не помню, кого и за что там резали, главное - как всегда были неугодные и ненужные. И из этих обреченных удалось сбежать одному мальчику. Он прибежал на пункт эвакуации, где вывозили вельмож и, неожиданно, каких-то музыкантов.
Мальчик незаметно подошел к виолончелисту и попросил его: Вывезите меня в футляре. Я маленький, я помещусь. Пожалуйста...
А виолончелист сказал ему: Мальчик, ты что, ты представляешь, сколько стоит мой инструмент?
Что, неужели дороже, чем моя жизнь? - ответил мальчик...

И еще одну песню поет Миша, песню о волчке - любимой детской игрушке. Пока вертится волчок, длится Ханука с ее радостью, и вертится легкое, цветное детство. Детки, детки, лошади, цветы, конфеты в пестрых обертках, - выводит бархатный голос. А Раэнэ снова вспоминает не то, в голове у нее - воспоминания акушерки из концлагеря, которая видела, как новорожденных еврейских детей, результат ее трудов, тут же, на глазах у матерей, топили в бочке.
Детки, детки... Нет, думать Раэнэ положительно нельзя.

Ой, а это что? А это же евреи в вышиванках, в национальной украинской одежде!
- Время сейчас тяжелое, - говорит ведущая, - многие ждали от нас, что мы отменим концерт. А в Москве мы и вовсе уже не можем выступать. Да, время тяжелое... а как же в тяжелое время без музыки?!
И песня, пронзительная песня на идише и на украинском.
"Гулю, гулю, полети к моей маме, скажи, ей, что я люблю ее.
Только не говори ей, как живу я один, "вигнанцем серед світу".
Люди стоят вокруг меня, гулю, люди глядят на меня, но я один.
Нужно убить его, говорят люди, нужно убить меня.
Нет, гулю, не лети к моей маме, ничего не говори ей, пусть не знает она, как я здесь живу-бедую".
Раэнэ плачет. Как подходит, как одинаково подходит эта песня к двум народам, и как благодарна она тем, кто сами, будучи гонимы, смогли понять и поддержать других борющихся. Эти вышиванки дают ей сил, каких не дали бы сотни слов.

А клезмеры жгут дальше, тут и перевод Океана Эльзы на идиш, и заводные танцы от одесской клезмер-банд, и разухабистые харьковчане, и хор.
Ноги так сами и просятся если не плясать - отбивать ритм, шаль пляшет на плечах.
- Ханука, Ханука, - поет Раэнэ вместе со всеми остальными, и сияют в зале глаза - от столетней сонной, казалось бы, бабушки, до дивного создания с рыже-зелеными волосами, огромной гитарой и, увы, очень старым, горьким взглядом.
Ханука, Ханука. Смех, радость, тепло. Большую его часть дает ведущая - полная, грациозная женщина в синих одеждах, так и хочется назвать их королевскими, и в алых сапожках. Она находит для каждого коллектива хорошее слово, она всех их знает много лет, и любит, любит искренне, не боится шутить, вспоминать, тормошить зал.. Смеясь, рассказывает, как родилась во Львове, и там ее не любили, за то, что еврейка, а теперь "шпиняют" в Москве вдвойне - за то, что львовянка, и за то, что еврейка. Смеется, притопывая каблучком: Еврейская моя морда была всюду бита!
И тут же берет микрофон: Ну, а здесь нас привечают, спасибо харьковчанам, здесь я вам сейчас спою (снова смех)... детскую песенку. "Дона"!
И - грохот скрипок, гитар, ударных, серебряный звон свирели и колокольчиков, и ее голос - глубокий, сильный, отчаянно громкий.

Вот на рынок катит бричка,
Грустный в ней телок лежит.
А высоко в небе птичка,
Вьется ласточка, кружит.
Припев:
Как смеется ветер,
Гонит тучи прочь,
Он смеется день и вечер,
И ещё всю ночь.
Дона-дона, дона-дона…
«Хватит хныкать, — крикнул возчик. —
На кого тебе пенять?
Сам родился ты теленком,
Сам не хочешь, брат, летать».
Припев
И зачем телят зарежут,
Им никто не объяснит.
А кому мила свобода,
Тот, как ласточка взлетит.

Да. О свободе нужно, наверное, петь только так - срывая голос, не щадя уши слушателей, на крике, на крике...
Но вот все смолкло, и снова стоит на сцене прекрасная женщина, душа клезмеров, душа нынешнего фестиваля.
Она же поет еще одну песню, "Танго балкона".
"Вот, я стою под огромным балконом, и оттуда летит громкая музыка, и там танцуют пары, я стою здесь в огромной толпе, но никто из нас не счастлив.
Милый, ты уходил на войну, и оставил мне букет цветов, вот, с этим букетом я стою под балконом и жду тебя.
Полицейский уже знает меня, он бранит меня и прогоняет, но я не уйду, я буду стоять здесь, пока ты не вернешься ко мне.
С увядшим букетом я пою танго балкона: милый, пошли мне солнечный луч, чтобы он согрел меня и высушил слезы, которые льются уже много-много лет".
"Schiken mir einen sonne schtricken", как-то так, если я правильно услышала...
Можно говорить еще долго, но я тут, пожалуй, умолкну. Спасибо вам, хоть вы меня и не услышите. Спасибо.
Да, еще все еврейские музыканты чудно кланяются - нечто вроде земного поклона, только изящнее. И уходили они под песню!

... а на фронтоне харьковского еврейского центра написано "Все мы ответственны друг за друга".

01:33 

Сказки на ночь

Пересказ с пересказа одного средневекового патерика, но я не хочу потерять.

В общем, так. Жило-было два брата монаха. Один жил в свое удовольствие, которое у него лютым образом расходилось с церковными канонами: бухал, хавал мясо, дрался на дуэлях (и хорошо, сука, дрался), трахал дам и наставлял рога кавалерам.
Второй же брат тем временем молился, постился, слушал Родонеж, но ужасался даже не столько тому, что там рассказывают, сколько тому, что творил его братец.
И вот пришло время умирать. ЗОЖ не помог брату-монаху, и первым на том свете оказался именно он.
(дальше рассказываю в средневековой манере, как оно и было)
- О, да это же мой верный слуга! - вскричал сатана. - Подайте мне его сюда, я награжу его по заслугам.
И черти кинули брата-праведника в лютый неугасимый огонь, а сатана радовался, глядя на его муки. Праведник, как водится, считал себя ничтожным грешником, и оттого не стал даже и пытаться спорить, лишь непрестанно плакал и каялся.
Однако быстро выяснилось, что адское пламя не могло причинить близнецу никакого вреда, ибо грешник в аду страдает от разлуки со своими греховными радостями, праведник же - от того, что он разлучен с Богом. И слезы искренней скорби и тоски угасили огонь, и сатана в досаде выкинул его из ада:
- Кого это вы принесли мне, он же остудил половину ада! Не мой это слуга, а какой-то праведник!
Брат отправился туда, куда и должен был с самого начала, в Рай, к престолу Господню.
А тем временем умер второй брат, и сам пришел к адовым воротам, но сатана в досаде захлопнул их перед ним:
- Убирайся-ка, святоша, ты мне уже надоел!
И тогда грешный близнец пошел к райским вратам, и стоял перед ними сто лет, пока его брат не вышел из них, и не сказал, что его молитвами он прощен.

@темы: чужое как свое

В вагоне-теплушке

главная