• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:12 

Заболела.
Когда у меня высокая температура, мне мерещится, что я собираю яблоки в старом большом солнечном саду. Хороший глюк, только яблочный запах уж больно сладкий и сильный, с гнильцой. А яблоки - прохладные, тугие.
Беру корзину. Иду.

03:15 

Да, а еще сегодня был первый день в школе.
Школа - это милое дело, как выяснилось, если выбрать место практики с умом. 4 выходных в неделю, преподавательница довольно хорошая, и вообще красота! Выбрала 9-е классы, вроде бы уже переходный период закончился и есть о чем поговорить, а так... посмотрим. Плюс меня, кажется, таки взяли на работу, так что я уже предвкушаю, как буду последний зимний месяц спать, есть, читать немецкие книжки и вычитывать сериалы, и по сути - н и ч е г о не делать =) Мне это сейчас, если честно, очень надо, каюсь, слаб я стал если не духом, то плотью.
Надо потрясти мое счастье и садиться за перевод. Весною хочется любви и мяукать на заборе, а не переводить заумь о смерти. Хотя нет, мне всю жизнь хочется двух вещей - зауми и простоты.
А небо у нас синее-синее и солнечное. Весеннее. Мои девочки все в шапках-варежках, а мне жарко уже, я прибежала сегодня нараспашку, и петь хочется, петь-танцевать, и чтобы под ногами в лужах хлюпало. Жалко, денег на танцы нет, нужно найти где-то большую аудиторию в универе и вальсировать. Со стулом.
Получу зарплату, если получу - куплю брошку-черепашку, и назову ее Сара.
Как же жить охота, и чтобы время - побыстрее до лета летело.
Прошу, чума, не трогай этот город...

03:08 

бытовуха-война

Я сегодня с новой силой осознала, что я - долбоеб.
Написала знакомая, выезжающая оттуда. Попросила совета. Я дала свой телефон, сказала, что встречу. И осознала одну штуку.
За все время работы в волонтерской организации я НИ разу не удосужилась узнать всю процедуру целиком. На складе работала, с детьми играла, в ожоговый ездила, регистрировала.... мозаика. А вот где получают справку беженца - знаю только в теории, там не была. И на вокзале в пункте приема не была. Где переводить пенсии - даже не знаю, равно и как где найти риелтора.
В общем... на то, чтобы поумнеть, у меня неделя.

00:52 

Февральская бытовуха

Ну вот, разгреблась, кажется, со всем, всем отписалась, убрала в комнате, скачала материалы на практику.
Завтра поеду к деткам, детки, я вас боюсь, но что поделаешь... И начну возиться с книгой. По-любому, эти полгода мне надо пахать так, чтобы зубы скрежетали. Тогда а) не будет времени тосковать, б) будет результат.
Господи, пошли мне хорошие компьютерные курсы, пожалуйста. Вот хорошие-хорошие и с этого февраля или с марта.
Нужно написать про Львов, пока свежо в памяти, но январь сейчас во мне - как рана открытая, тронешь и перельется через край, и зальет полмира. Так что я помолчу пока, и пусть ангелы на Лычаковском помнят нас, и пусть святые на костелах улыбаются, нас вспоминая, как улыбаемся мы, вспоминая их. Мы вернемся.
На волонтерском центре запустили новую базу. Она юзабельная, удобная и вообще красота! Поговорю со школой и, может, смогу пока ходить через день - день туда, день на дежурство.

а на запястье у меня - ниточка кораллов, как застывшие капли крови, двигаю рукой - и течет ручеек. Красота.

Чего б такого почитать, толстого и хорошего... нет, низя мне сейчас читать, на мне два курсача. Работа, ответь мне взаимностью! Очень тебя прошу, ответь =)

03:15 

Синагоги города Харькова

Весь вечер я просидела с архивами, картами и желтой бумажкой, на которой ужасными каракулями выписывала адреса, пароли и явки и рисовала схематические карты улиц.
А утром приехала в старый центр, обогнула по мокрым доскам стройку... и пропала.
Старый город - странное место. Здесь никто не живет, люди просто не могут жить в таких домах, старинных, наполовину забитых досками, грязных, скособоченных и - невыразимо прекрасных. Там мелькнет за разбитым окном дымчато-жемчужная тень, там подмигнет с карниза каменная химера, там пробьется сквозь алый кирпич и белую наледь веточка плюща, которая весной зазеленеет и покроет развалины королевским плащем, или вдруг пробьется сквозь запах подворотен аромат свежеиспеченных булочек с шоколадом, сахарных печенек-зайчиков, которые пекла еще моя мама в раннем детстве в коммуналке, и выносила на горячем подносе в коридор - остывать. Те, кто живут здесь, не люди, точнее, не обычные люди - они счастливы, счастливы невероятно, дома шепчут им историю жизни давно ушедших, пахнет книжной пылью и теплым хлебом, оживают в узеньких переулках полные добродушные матроны, пронырливые евреи, пьяные студенты и тощие ученые. Не проберется сюда казенная серость, не проедут по раздолбаной брусчатке машины, и накрывает всех цветным лоскутным одеялом вневременной Харьков, город студентов, еврейское местечко.
Я топаю вниз по Пушкинской и... падаю аккурат у входа в синагогу. Сижу на льду, любуюсь на величественное строение. Номер раз, Купеческая синагога 1867-го года постройки, Бейт Менахем. Огромные окна в форме звезд, строгий фасад. А впритык - секанд-хенд, здравствуй, родимый, тут тебе самое место!

"Ура!", думаю я, ставлю на бумажке галочку. Самое легкое позади - единственная действующая синагога найдена. Остается еще 4, которые были здесь когда-то.
Вбок за синагогой - переулок Воробьева, уходящий вниз по гололеду пьяной извилистой походочкой. Внизу видно ту же самую синагогу с другого ракурса, за сплошным досчатым забором. Сейчас как оттолкнусь - и прямо головой сквозь доски, к благодати!

Ну уж нет. Придерживаюсь за дома, скольжу, удивляюсь ярко-желтому, местами даже оранжевому песку здесь, где сплошные развалины. Представляется суровый дворник в платоновском духе, с огромным проржавевшим ведром, вот он топает здесь утром, бурчит, делает вид, что замахивается ведром на пушистую черную кошку, а потом достает из кармана кусок колбасы. То-то она теперь дремлет и щурится, а люк возле нее особенно щедро засыпан песком. А вот выруливает (со скрипом) грузовик, полный снега, останавливается передо мной. Киваю ему: проезжайте! - а он стоит, мучительно скребет колесами по льду, но так и не может подняться. Дальше мы спускаемся вдвоем, он пятится тяжелым снежным задом, а я шагаю вслед, и кажется, будто он отступает перед мной, как сказочный дракон - перед святым или рыцарем.
Напротив синагоги, на заборе, написано: "Останется только правда, но всем не хватит". А над самим зданием курится легкий теплый дымок, и сразу становится как-то по-домашнему уютно.


Спуск выводит меня на Гражданскую, где стояла когда-то первая синагога Харькова, Солдатская. С нее, насколько я поняла, и началась история Харькова как места жизни евреев - после службы солдатом им разрешали селиться с семьей где заблагорассудится, и многие выбирались из черты оседлости именно так. А приехав сюда - первым делом выстроили синагогу, Бейт Таара, и молельный дом в придачу, за несколько домов отсюда.
На моем листике напротив адреса Гражданская 19, 25/5 значится: "Разрушена. Ищи здание завода "Электротерм" и жилой дом с аптекой (молельня)". За этими почеркушками - страшная история.
Во время оккупации Харькова немцы собирали еврейское население в Дрогобицком яру, с понятными намерениями. Но были и те, кто не мог дойти до своей могилы - дети, старики. Их собрали в синагоге, 400 человек. И заперли. Просто заперли, голод сделал свое.
После войны на место, оскверненное смертью, верующие не вернулись - и руководство города подсуетилось, открыв в здании завод.
Я шла туда наудачу, понимая, что после подобной "реконструкции" вряд ли сохранилось что-либо, хоть отдаленно напоминающее синагогу.
Я ошибалась.
Руины жилого дома с зарешеченными окнами, где на полу трогательно валяется варежка, пара домиков в стиле "пряник", розовых и зеленых - и серое осыпающееся здание с скромной табличкой "Электротерм" в углу и двумя гранитными досками на фасаде. На досках - иврит, украинский и русский.
"Здесь, в годы оккупации..."
Гранит блестит, отполированный, будто и не тронутый снегом, грязью. На небольшую подставку кто-то сложил горкой камушки, не знаю, что это обозначает, но все вместе напоминает алтарь. И на минуту мне становится, как в нашем храме, именно здесь, на улице, у развалин, по колено в снегу.
Было ли им страшно? Боялась ли бы я умирать в костеле, или такая смерть - спокойнее? Вот, ты уже в руках Того, Кого просил здесь изо дня в день, а рядом... а рядом близкие. Горькая чаша Твоя, но в ней - милость... Не знаю, не-зна-ю, и не тянет узнавать. Только коснуться камня, холодного и скользкого, как лед, и шагнуть дальше, и пообещать себе - не забыть.
Фотографировать, понятно, не стала.
Через два дома обнаружилась аптека на месте бывшей молельни. Пожилая полная женщина продала мне эфирное масло, не отвлекаясь от телефона. Я посидела минут пять, порассматривала огромные окна, умыкнула визитку, но поговорить с продавцом так и не вышло - ее, как выяснилось, беспокоил закон, по которому у нас сейчас делают скидки на лекарства первой необходимости, переселенцам. Хороший закон, а аптекарям - хорошая же головная боль, поди это пересчитай...
Зато, пока на меня никто не глядел, проскользнула на второй этаж, где, оказывается что-то вроде совета аптек Харькова - много офисов в крошечном здании. Сохранилась явно еще та лестница, с коваными перилами и потрясающей ковкой ступенек! - разнообразные узоры на каждой. Снять не позволило освещение, увы, но сразу стало понятно: дом строился с душой, рачительно, любовно, на века в хорошем смысле этого слова... Гляжу на себя в старое-престарое зеркало, которое то ли не смогли вынести, то ли не всякий увидит его в нише, тяжелое, покрытое вуалью времени. Сквозь пыльные окна пробиваются лучики, высвечивают на полу звезду и какие-то символы, я пугаюсь: торчу тут, может, по центру бывшего алтаря, или как это у евреев называется, а ведь алтарей бывших не бывает.
Отскакиваю, спускаюсь, и решаю, что синагог на сегодня с меня достаточно.
Теперь - через арку, по набережной, мимо антикафе 7/9 (Гарри Поттер ухмыляется в углу), и снова в путаницу переулков, ориентируясь на колокольню органного зала - эх, выстроили чудо, отовсюду видно! За что и люблю.
А переулки манят, стелются под ноги, доверчиво заглядывают в глаза: не хочешь ли ты, Раэнка, подняться, например, по Театральному переулку? А по улице Воробьева? Давай-давай, мы же родня!
Прохожу пару метров вверх по обледенелым булыжникам и основательно отчаиваюсь: вверх нереально, вниз уже страшно. По шажочку, по шажочку, в голове - смесь из молитвы и злорадного "Ща кааак шмякнешься, как доходишься!". И тут - небольшой поворот и спасительно ровная уличка, незнакомая. Шагаю на нее... и время снова тает.

Девичья улица, нынешняя улица Демченко, безвременье и безлюдье. Снега нет, только бежит талый ручеек и тротуары устелены сеном! Настоящим, пахучим сеном, хоть нащупывай в кармане сахар - сейчас выйдет гнедая, тонконогая, потянется мягким носом к тебе. Тишина - машин и в помине нет, и в этой тишине отчаянно, по-весеннему распелись птицы. Стою, верчу из бумажки с картой самолетик, глупо и радостно улыбаюсь. Отпускает страх оступиться, упасть, который допекал всю дорогу.
А впереди - два краснокаменных здания, одно из которых я тут же принимаю за костел - тонкие, тянущиеся ввысь линии, стрельчатые окна и... колокол в боковой пристроеечке на 2-м этаже, смутно различимый, но все же сомнений нет. У крыши - круглое окно, радость хоббитов и летучих мышей.

Хожу вокруг него так и эдак, фотографирую, приподнявшись на цыпочки, пытаюсь поподробнее разглядеть колокол. Замечаю, что уже не одна - стоит на тротуаре очень красивый юноша в черном плаще, живая ходячая иллюстрация из романа, наблюдает за мной с доброй полуулыбкой.
Невзирая на свидетеля, я попыталась в дом залезть. Но, увы, дверь даже не с домофоном, а с ключем, а ковырять посреди белого дня в замке шпилькой.... Эх. Поверила своей интуиции - лестница в этом здании ОЧЕНЬ красивая.
А строил его, как выяснилось, наш родной академик Потебня, про бюст которого в аудитории мы не раз повторяли старую, известную всем курсам считалочку:
Каждый день одна ***,
Потебня да Потебня!

На безымянной еще тогда улице профессор выстроил два доходных дома в духе "старинного замка и девичьего монастыря". Второй еще и сдавал только девушкам, что, собственно, и породило название улицы. Со временем она не особо разрослась (16 домов, из них - анекдот - 3 дома под номером 1), зато впитала немало историй. На углу, снимали комнаты Олеша и Катев, а в гости к ним захаживали Ильф и Петров. Чуть поодаль завел свои типографию, фотоателье и клуб черносотенцев (да, далеко от евреев уйти не удалось) деятельный господин Андрей Вязигин. За последнее он в итоге жестоко поплатился - его зарубили в 1919г, и где-то между домами явно бродит его неупокоенная тень, полирует изорванным рукавом сбитую с дома мемориальную табличку и ищет: в какое бы еще общество встрять, какую бы нынче бучу затеять? Тихо на Девичьей улице, ах как тихо, и ноет его сердце - от шашки так не ныло, как от этой мягкой тишины.
А еще один дом - привет неслучайным совпадениям - принадлежал аптекарю Исааку Гершевичу. Герш, да-да.
Много еще можно порассказать про крошечную красавицу Демину-Девичью, много... Краснеют здания, бранится с призраком лошади пузатый аптекарь, роняет беспокойному черносотенцу цветок девушка из разбитого витражного окна. Полощутся на ветру свежепостиранные простыни - кто-то вывесил вымерзать, пиликает в одном из домов телефон. И до боли сердечной хочется остаться тут, поселиться в одном из доходных домов - для студентов же и аспирантов Потебня их и строил!, стирать белье, печь пироги, стряпать кандидатскую и докторскую, складывать на подоконник старинные тома, раскланиваться с немногочисленными соседями, целовать на ночь любимого человека, и знать, что время ваше в клепсидре почти не убывает, не расплывается в нудную реку жизни, а пробивается юрким весенним ручейком мимо и мимо нижней чаши, потому что все суета, но не все из суеты проходит, и кто-то через много лет увидит и наши тени - как я стою на Девичьей фигуркой в зеленом пальто, щурусь на неправдоподобно весеннее, уже фресочное небо, и думаю о тебе...

00:18 

С поездкой во Львов все неясно. До завтра сижу и молюсь.
Страшно за себя, обидно за хоровиков - они к этому концерту полгода готовились.
Год, ты как-то потрясающе начался.

00:01 

Вот такие у меня вышли сегодня клубочки. Еще, правда, мотать и мотать. Завтра включу хороший мультик *задумалась* и буду дальше трудитьси.

Спать хочу! Вот этим сейчас и займусь.

02:50 

День посвящен выковыриванию из греховного болота отчаяния.
Сверстала рукопись, отдала художнице, оговорила, что хочу графику, а не цветные. Краски у нее хороши невероятно, но денег на цветную печать у меня пока что нет.
Почти дочитала книжку (а вот продолжить читать про Соловки так себя и не выпинала).
Перестирала еще пласт одежды. Успеть бы до четверга высушить... пока на балконе красуется набор "разморозь сам".
И смотала три с половиной клубочка. В понедельник их передадут, куда надо - и будет у нашей армии новые теплые носочки, дай Бог здоровья той женщине, которая их вяжет. Она встает в 3 ночи и до утра вяжет. Утром идет на работу. В неделю - 18 пар. Написала на бумажках "Добра вам!", и на эти бумажки мотала нитки.
Да, и придумали с Наташей новый проект же! Если заработает - должно выйти славно.
Не отпустило, нет, но полегчало. Завтра пойдем с Наташей в лес с утра.
завтра могли бы уже увидеться
Завтра пойдем в лес, главное фотоаппарат зарядить. Сделаю Наташе красивые фотки. А там уже и четверг недалеко.
____
Хэх, ну воскресенье - день облома же! *залажу под одеяло, беру немецкую грамматику* Зато кот искренне счастлив.

05:09 

В прошлые жизни мне верить, как минимум, неприлично, а на самом деле - просто не хочется. Вертеться в бесконечном кругу рождений-воплощений... врагу не пожелаешь. И сознание, какой бы, грешный, недостойный, я ни был - это моя жизнь и мое сознание, и за них я хочу ответить перед Ним, а не отправляться в очередную жизнь искупать то, что не помню.
Поэтому все, рассказанное ниже, можно принимать за плод моего воображения.
***
Я вспомнила ее в одиннадцать лет, впрочем, что я говорю? Не я. Меня вспомнили.
Та, которая была мною в прошлой жизни, постучалась в мою голову, и сразу же вывалила кучу сведений о себе. Любовница кардинала, простолюдинка, добравшаяся до фантастических высот и отчаянно за них державшаяся, умершая рано, слишком рано - настолько, что она пришла доживать ко мне. В меня.
Ей было, как я сейчас понимаю, лет 20-25, она была хороша собой, самоуверенна и, не образована, нет, обладала фантастическим чутьем и находчивостью - как раз тем, чего мне самой не хватало. Не знаю, возможно, окажись я постарше, мы бы отлично поладили, но 11-летней девочке многие из тех воспоминаний были неясны и мучительны.
Я была в то время полной очкастой девчонкой, влюбленной в Гарри Поттера и бьющейся над задачками по математике - какой кардинал, какие любовницы? И значение-то этого слова понималось с трудом.
Она глядела на мои волосы, и раздражалась, не находя знакомых локонов, которые можно было рассеяно покручивать на пальце. Она раздражалась - а я снова и снова видела наяву.
... высокая кудрявая женщина стоит перед зеркалом и крутит в пальцах золотую безделушку - месяц на тоненькой цепочке. Звенья проскальзывают между пальцами, легко шелестят. Она улыбается мутному донельзя зеркалу - сыто и вызывающе.
Девушка в плаще крадется по какому-то зданию, прижимаясь к стене. Мимо кто-то идет, и она втискивается в стену, а в ней, скрипнув, подается дверка - в каморку.
Чердак, пыльный и заброшенный, на нем - добротно одетая пожилая женщина и девочка лет четырех, кудрявая, серьезная. Женщина подымается по лестнице и обнимает малышку, обхватывает ее так, будто хочет больше никогда не разжать рук, и плачет, плачет, плачет, затем резко подымается, кивает второй, свидетельнице этой сцены, и выходит.
Нарядно одетая, с развевающимися локонами, она идет длинной анфиладой коридоров, летит, как пущенная стрела, ни на кого не глядя. А там, в последней комнате - кресло, и в кресле сидит человек в церковном одеянии, глядит на нее устало и внимательно. Она подходит, опускается на колени, припадает головой к его руке. И тишина, тишина и недвижимость.


Я была недоверчивым ребенком - и только это и спасло меня от походов к доброму дяде психиатру: обо всех этих снах? воспоминаниях? я никому не рассказывала. Забыть чужую жизнь, отвязаться от нее - мне мечталось именно об этом, хотя сперва подглядывать в замочную скважину и казалось увлекательным. А ей хотелось жить, о как страстно ей хотелось еще пожить, танцевать, флиртовать, смеяться.
Она умерла рано и страшно, ее отравили. И напоследок - мне показали и это.
Никогда не забуду ту сосущую пустую боль, желание уйти поскорее в комнату, лечь под окно, закутаться в шкуру (а в реальной жизни не было ни окна, ни шкуры), и лежать, пока не накатит темнота - гулкая, как тот анфиладный коридор, и тогда можно будет снова побежать по нему, легко, гулко, к фигуре, ждущей в конце.
Я болела почти год, любая пища вызывала боль и тошноту. Только к концу школы я наконец-то смогла снова есть все, что заблагорассудится.
Кудрявая легкомысленная красавица, бросившая дочку и семью, пытавшаяся плести свои интриги, ощущавшая непрочность жизни вокруг и оттого отчаянно за нее цеплявшаяся, обожающая безделушки, благовония и красный цвет и любившая, по-настоящему любившая, исчезла, оставив мне свою привычку над всем подтрунивать и все ставитб на кон. И доброй ей дороги уже за одно это - доброй дороги и своей жизни.

@темы: странности

00:25 

Вычеркиваю дни на календарике. Неделя. Осталась неделя, боже, это так мало по сравнению с тем, что прожито. Главное ее прожить.
Проживу, куда денусь.
Только все время болит сердце, а если я сейчас пойду сдаваться врачам... не-не-не. Это не серьезно, это я просто нервничаю.
Брожу по квартире, не знаю, чем заняться. К Берегиням хотела - не вышло. Жалко. Механическая работа хорошо время забирает. Вообще ничего не хочется, даже пить! хд) Зато все время хочется реветь, красота! Нормальные люди на НГ вес набирают, а я на три кило похудела. Будешь тощая, зареванная и с жалким взглядом *пугаю себя*.
Так, все. Завтра - книжка и учиться.

02:21 

Вместо Рождественской сказки

История эта случилась далеко-далеко на крайнем севере, да на самом деле, только там случится и могла, потому что в месте, где всегда холодно, согреваются наши сердца.

Однажды зимним вечером накануне Рождества брел по дороге тролль, и настроение у него было – гаже некуда. Метель разыгралась и больно скребет своими снежными колючками нежную троллью шкурку – это раз, до дома еще шагать и шагать, а хотел засветло успеть к любимому чайничку и коровам – это два, а третье – ночь-то, ночь-то какая наступает! Рождественская.
А в рождественскую ночь, известно, колдовать троллям – ни-ни.
Много лет назад троллий король, правда, как-то там с небом договорился, и разрешили им одно колдовство, да и то – на крайний случай. Только тролли редко им пользуются, дрожат до первого лучика зари: а ну, придет сейчас какой-то неуемный святой, которому медовуха в светлую ночь в горло не льется, да и обратит их, беззащитных, в камень! Впрочем, святые их тоже сторонятся: никогда ведь не поймешь, есть ли у тролля еще магия?
**
Снег мел и мел, а тролль шагал и шагал, и дошел наконец до городка возле своей норы. Немного еще – мост перейти, с дядюшкой-под-мостом поздороваться, а там уже и ворота, снегом припорошенные, камнем огроженные, – мечтал он, но тут – появилась перед ним странная картина.
На окраине города стояла башня. Пристроил ее к своему дому богатый лавочник, день и ночь любовавшийся на свою дочь – как бы доченьку не украл нищий голодранец, как бы доченька не убежала сама от такой жизни.
Окно на башне, обычно забранное толстыми ставнями, сегодня было нараспашку, и из него опасливо выглядывала девушка – видно, та самая, румяная-румяная, темноглазая, зато с пушистыми светлыми кудряшками.
Под башней топталось… по некоторому размышлению тролль все же рискнул дать созданию гордое имя рыцаря – ну а кому же еще под башней и топтаться? Сидело, оное, правда, на тощей и горбатой кляче, замотано было в грязно-серый (месячной нестиранности, не меньше) плащ, и в руке имело пузатенькую флягу. К которой активно прикладывалось.
- Любимая! – взывал рыцарь заунывно-заунывно, не хуже церковного колокола (тролль поежился). – Красота моя, душа моя без тебя замерзает в эту дивную ночь, спустись же в мои объятия!
- Так ведь папенька не велит, - робко, колокольчиком отзывалась с башни девушка. Нынче Рождество, праздник семейный… заругает!
- Вот! – воодушевился рыцарь, откидывая капюшон плаща и являя миру черные, слипшиеся в дивные сосульки волосы. – Нынче Рождество, и вся вода нынче превратится в вино - он сверкнул глазами – и мы вкусим с тобой…
Последовала пауза и красноречивое бульканье.
- Мы вкусим с тобой дивной любви!
- Так ведь холодно…
- А варежки папенька тебе на что подарил?
- А папенька… а папенька сказал, что я выйду за того, кто отдаст ради меня самое дорогое, - вспомнила девушка.
- Любимая! – возопил рыцарь. - Ради тебя, только ради тебя, я не сижу в эту ночь в тепле… с бараньей ногой, э-ээх.
**
Девушка решилась. Она на минуту исчезла, а затем появилась в теплом алом свитере и пушистых варежках.
- Тут так высоко, любимый… - позвала она, - страшно.
- Ничего, - обнадежил любимый, - прыгай на коня, звезда моя!
Конь красноречиво изогнул ребра и растопырил тощие ноги.
- Очень страшно, - поправилась девушка.

Рыцарь внезапно разозлился:
- Да ну тебя! Стоишь-тут-стоишь, взываешь-взываешь, по такому-то морозу, а ты! А еще любимая! Что это я в самом деле, неужто там, – он красноречиво махнул флягой в сторону ярко горящего в стороне кабачка, - девки хуже, крррасавица! Недотрога! Прыгаешь ты, или нет?
Девушка закрыла глаза, пробормотала нечто среднее между «Мамочка» и молитвой, и прыгнула.
Рыцарь же тем временем махнул рукой и шагнул в сторону – к вожделенному кабаку. Прыжка он уже не увидел.
**
И тогда тролль, сам не понимая, что это он такое делает, пробормотал снежное слово, известное всем троллям, и ночь Рождества дрогнула, пораженная творимыми чарами. А под башней взмело огромный сугроб, и девушка приземлилась прямо в него. Взметнулись кудряшки, полетела снежная пыль, оседая на красном свитере, шарахнулась в сторону брошенная кляча. Белое облако мягко подхватило падающую, и она – как на санках - съехала вниз.
- Ох, - прошептала девушка, прижимая ко рту рукавичку.
Так они и глядели друг на друга – заснеженный, взъерошенный воробушек и толстый хмурый тролль. Потом тролль протянул руку и помог ей выбраться из сугроба.
- Как на санках… нет, как во сне! Ох… а папенька меня… убьет.
**
Кляча переступала неровно и неуверенно, а возле моста и вовсе затормозила – пришлось остановиться, и взять девушку на руки – обуться в порыве страсти она забыла. Конь печально заржал, а девушка открыла испуганные глаза:
- Тебе тяжело? Я могу сама пойти.
Тролль хмыкнул.
- Тут недалеко уже. Сейчас я поставлю чайник, отведу коня к моим коровушкам, главное, чтобы никакой святой на дороге не попался.
- Знаешь, - пробормотала девушка, неловко придерживаясь за его плечо пушистой рукавичкой - а ведь папенька говорил, что я выйду за того, кто отдаст ради меня самое дорогое.
Тролль ощутил, что нужно срочно сказать что-то еще, что-то умное.
- Знаешь, - брякнул он, - а ведь мои коровы – белые-белые! И доятся звездным молоком, в нем искрятся звездочки, и видно небо. Тебе должно понравиться.
Скрипел снег, девушка думала – удобно ли будет обнять тролля за шею и второй рукой, а тролль думал: «Я ведь огромный. Страшный. Она меня боится», но упрямо бормотал:
- А еще над домом любит спать северное сияние. Оно горит… как свечи на елке, только ярче! И еще уютно сопит, и всем внутри тоже слаще спится…

На дороге стоял святой, и тихонько-тихонько, чтобы не испугать парочку, смеялся, прикрывая рот сухой старческой ладошкой.

***
Добра всем, дочитавшим до конца! И хорошего Свят-вечера.

22:16 

Что ж мне так обидно-то? Сижу, сопли по щекам развожу.
Ладно, зато я знаю, как я делала другим людям, теперь - знаю, и постараюсь не повторять.
Тихо. Вытираем сопли и идем писать про немецкую булочницу.

14:54 

Вышла в булочную - час лепила во дворе снеговика. Детального, с глазками-ушками-хвостом! Вышло корявое, зато явно любопытное создание, назвала его Расхом. Чую, он еще и оживет, спрыгнет с пня и убежит на Крайний Север строить юрту и разводить снежных медведиц, которые доятся звездным молоком. Выйду вечером - слеплю ему жену. И будут они сидеть вечерком у ледяного очага, потрескивающего синими искрами, глядеть на разноцветное сияние, залившее небосклон, а снежные медведицы - бродить вокруг, совать мохнатые морды им на колени и не то рычать, не то мурчать.
Чувствую себя первоклашкой, счастливой и беззаботной.

00:17 

Ура! =)

03.01.2015 в 20:10
Пишет Verbena D.:

Иллюстрации к одному Самайновскому путешествию
Благодарности:
Раэнэ Тэль - за вдохновляющий рассказ vk.com/public79029122?w=wall-79029122_7, который, собственно, и иллюстрировался ^^
Грейс - за любезно предоставленные акварельные карандаши ^__^
Анри - как всегда, за поддержку :)


Первые две работы нарисованы обычными цветными карандашами и гелевой ручкой, в порыве вдохновения, остальные - уже акварельными. Оказалось, что карандаши - отличная вещь, и рисовать можно не только красками.


читать дальше

URL записи

00:49 

К сомнамбулам - Вероника Долина

Душа запомнила — зима была,
Душа как за́мок под замко́м.
Я, молодая, как сомнамбула
Тащила саночки с сынком.

Температурка — не разваришься,
Стоит морозец над Москвой,
Мои удвоенные варежки
Протёрты грубой бечевой.

Стоит зима, Её Величество,
Засунув пальцы за кушак,
А я свой шаг сомнамбулический
Не ускоряю ни на шаг.

Мне двадцать лет, и я — не лыжница,
Мороз выдавливал слезу.
Сидит дитя, листает книжицу.
Я тихо саночки везу.

Сквозь эту изморозь кефирную,
Где санный след, но нет иных,
Там я себя фотографирую
В протёртых варежках цветных.

Душа запомнила — зима была,
И придорожный эпизод.
Везёт сомнамбулу сомнамбула,
Везёт, везёт, везёт, везёт.

Ой, какое знакомое.

@темы: чужое как свое

00:12 

И снова взрыв. И снова рядом с местом, куда я должна была пойти, и поленилась. Сидела с книжкой в обнимку, мда.
И да, это сожгли то кафе, в котором мы с Милой и Машей мороженку после сдачи сессии кушали. Суки.

01:27 

Мне грустно, бес.
Мне грустно каждый новый год, если честно. Раньше, совсем маленькая, я забивалась в эти дни в кресло с Новой Книжкой. Однажды под новый год мне подарили Волшебника Земноморья. Запах елки, тишина, снег за окном, бездонный океан и Край света в книге и алые пятна от граната на страницах. Это помнится и сейчас - так ярко, как картинка на стеклянном шарики, глядишь - блестит, а тронешь - пальцам скользко и холодно.
Новый год - семейный, очень семейный праздник, а мне под эти дни вспоминается все бывшее и ушедшее, все начинавшееся и несбывшееся. Это не чистый лист, а передышка на станции между двумя поездками, и думается, думается...
Когда-нибудь, может, я въеду в новый год, не останавливаясь, рука об руку с по-настоящему близким.
А пока пойду и позову на помощь беса, избранное лекарство от тоски: пересмотрю бессмертный фильм о Скарлет о.Хара и почитаю новую книжку - "Чума в Бедрограде". Говорят, там трэш и постмодернизм.

00:49 

Суматохо-день.
Ночь не спала - Моньку караулила. Правда, прочла очень хороший рассказ.
С утра подорвались с мамой - а все замело, Господи... транспорт не ходит, снега на самом деле по колено, народ радостно (и не очень) откапывает машины, гаражи и подъездные двери, вместо лавочки - сугроб. Замотали Мосю в свитер, побежали ловить частника-таксиста.
Нашли.
В клинике кошак выл и кусался, уже знакомый ветеринар взял анализ крови (коррида отдыхает) и сказал кучу невеселых вещей - лечить и лечить, на укол завтра и 1-го. Плакала моя стипендия, свитер, покраска и новогодние подарки... Зато животинка будет жить, ура. Как я перепугалась...
Привезли его домой, наслаждались волшебным последствием укола: зверь выпил молоко и заинтересовался миской с яйцом.
Дальше закупали мясо, варили холодец, я бегала на почту, но бюрократию так и не победила. Завтра ишшо попытаюсь.
Зато забрала шубу. Ура, я угадала с размером, и вообще она хороша несказанно!
Нарядили елку. Под песни Белой Гвардии.
Это конец войны...
Вот бы и правда.

Антон жив, его сегодня нашли. Но ранен и в плену. Но жив.
Сердце у меня таки прихватило всерьез, но, кажется, отлежалась.
Еще я собой очень горда, ибо сделала сегодня два Дела - довела до ума Морровинд, ура, я крут, я не посрамлю маму-программиста=). Возилась почти двое суток, поставил Трибунал и Север, накачала кучу годных плагинов, подключила их все. Теперь у меня есть дом, возможность завести кошку, вьючного гуара и еще куча ништяков. Живем.
А еще я осилила первый самостоятельный перевод с немецкого (тот стих, что был два года назад, не считаем, ибо там я верила подстрочнику, а оригинала не понимала)!
Тыдым!

Завтра отвезти кота, настрогать сельдь и забрать бабушку, и донарядить у бабушки елку, и, Господи, пусть все будет хорошо.
С Наступающим нас!

@темы: бытовуха

23:19 

Оля, заведи себе в новом году аптечку:
обезбол
что-то от сердца
кровеостанавлевающее
спирт
бинт
и носи, блин, с собой!

Пока не сделаешь - пусть тебе будет стыдно.

01:03 

О прогулках и праведниках мира

Дом, в котором я живу, одним концом выходит в сад. В саду летом обитает много кошек, они мышкуют, жуют травку и выводят среди чахлых астрочек толстопузых смешных котят.
К осени вся эта братия прячется по подвалам и подъездам, и из каждой щели светятся голодные глаза.
А еще в нашем доме живет бабушка. Бывшая учительница математики, худенькая пожилая женщина в вечной неяркой одежде. Она подкармливает кошек. Каждый вечер, часов в шесть, она выходит на улицу с большой кастрюлей и кучей мисочек-судочков. В кастрюле - вареные почки или килька с кашей.
Всех кошек она знает по именам, многие сама же и придумывает. Снежинка, Гена, Лапочка - все они бегут к ней, мурчат, тыкаются носом в мисочки. Одна кошка любит рыбу и не ест мясо. Другая ест только с рук. Третья утаскивает в подвал котятам, и нужно подождать, пока она вернется за новой порцией себе. Бабушка все это помнит. На ее руках вырастает, выращивает потомство и умирает сотни дворовых кошек.
Изо дня в день - запах пищи, стук кастрюльки, от лавочки к лавочке.
Я часто останавливаюсь с ней поболтать. Дети давно разъехались - сын воюет, дочка замужем. В квартире живут только они с мужем, а на улице - ее коты.
Бывшая учительница математики раскладывет на лавочке мисочки и читает мне Хайяма - она его очень любит. Я стою, кручу в руках ключи, возле ног трется белая кошка. Хрустит снег под мягкими лапками, пахнет чуть кисло, но вкусно. Зима наклоняется к нам во двор, глядит темно-серыми, цвета неба, глазами: что это мы тут делаем?
- Ох, как к вам Снежка... - удивляется бабушка. - Она пугливая, чует, что хороший человек.
Я улыбаюсь, наклоняюсь к кошке.
- Их же две было?
Бабулька грустнеет.
- Вторую я похоронила в ноябре.
Кошка царапает джинсы.
- Оно ведь как, как у людей. Выживает не самый хороший, и даже не самый умный, а тот, кто хорошо приспосабливается. Вот еще Хаймя говорил...
Еще одна кошка, серая и тощая, спрыгивает с лавочки. Женщина подхватывает ее под пузо, подымает на руки.
- Что, накушался, не хочешь больше? Ну давай лапки погрею.
- Они ведь мерзнут, на снегу-то, - объясняет она мне. - А на 31-е мороз обещают сильный. Не знаю, как они будут... Вот, дрожит. Он всегда на руках дрожит, промерзает весь.
Я стою, звякаю ключами на пальце, не спешу заходить в теплый подъезд. Так мы и мерзнем вдвоем - я и пожилая женщина в немарком сером пальтишке с дрожащей, но мурчащей кошкой на руках. Кошке сейчас тепло.
Внезапно я спохватываюсь, что уже много лет не знаю имени этой бабули.
Впрочем, кошки не знают тоже.

В вагоне-теплушке

главная