• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:40 

Что Раэнэ делает, прогуляв универ

Кажется, я разгребла ВСЕ, что все за последнее время обещала. Во всяком случае, вспомнить больше ничего не могу.
Нет, еще осталось позвонить Ташш, но я хочу помнить ее живой никак смелости не могу набраться. Но вот все, что обещано - сделано.
Правда, теперь у меня болит сердце, а этого давно не было. Ладно, с пятницы отдохну.
ПОСМОТРИ В ПОЧТУ НА НЕМЕЦКИЕ ПРОГРАММЫ!!
Выходной считаю удавшимся =)

14:22 

Наболевшее

Мы страхополохи. Все.
Меня задолбали из деканата - я отключила телефон, а Наташа в это время взялась мне звонить - и чуть не поседела, пока не дождалась меня в скайпе. Если бы был дядя, чтобы ее отвезти - поехала бы ко мне.
Всякий раз, заезжая к Наташе, чтобы отвезти ее на немецкий, я иду по ступенькам, не дыша. Потому что там 86-летняя бабушка и 16-летняя кошка, и очень нездоровая моя подруга. И вот эти три этажа - три этажа моего страха за них.
По вечерам я выдыхаю только тогда, когда мое письмо прочитано. По утрам первым делом гляжу на время.
На днях маленькую выписали из больницы - и мир посветлел.
Я не отказываюсь бояться, я хочу, чтобы мне было за кого бояться.
Пожалуйста, возвращайтесь всегда.

01:34 

У меня тут на самом деле очень много всего происходит, от живой и прекрасной Тикки Шельен, приехавшей в нашу волонтерскую, до не менее невероятного урагана, снесшего сегодня половину крыш, но у меня абсолютно нет сил об этом писать, я бегаю, кручусь, очень много сплю и очень много работаю, и, Бог даст, таки выберусь в мае, куда хочу, а пока я в надеждах и аферах, а Фридрих отогревается после зимы и тоже, зараза, молчит.
А еще мне очень нужен психолог, мне очень нужен хороший психолог.
Мироздание, я же тебя очень люблю за сегодняшнюю встречу! Я сегодня нашла человека, которого искала четыре года. Случайно, в маршрутке.

22:03 

сос-себе

Сижу, думаю: раз бабушку кладут в больницу, я буду туда ездить. Раз буду ездить - нужно зайти в ожоговый, вдруг там еще кто-то лежит?И тут в новостях Станции такое.
Наверное, я как-нибудь выкрою время и буду возить ей супы. Время, найдись!
И нужно написать заявку на помощь в дайриках, а вдруг.

20:33 

Ездила на нашу квартиру к бабушке, забрала оттуда оставшиеся там вещи. Все, кроме католических рубашек =) Привезла домой, и хотя умом понимаю, что там хорошие вещи, которые можно носить, сил разбирать нет.
Господи, как недавно это было... два месяца назад. И впереди еще два месяца. Поездка на майских сорвалась, и хотя там все дико не клеилось, денег не было, нужно было пешком в общей сложности 40 км. пилять - все равно жалко до слез. Сил нет, слов нет. А вот времени - дофига.
Мама постригла бабушку, и стало как-то сразу видно, какая она худая, бледная. В пятницу опять в больницу.
А еще пришла знакомая, когда-то подруга, и въедливо так упрекнула в излишней заполитизированности. Оно, кстати, может и правда. Я ж тут на Рубину ходила и... осталась недовольна. Пришла умная красивая женщина и два часа хорошо поставленным голосом травила байки о писательской среде. Выжидательно смотрела на зал. Зал смеялся, но жиденько. Мы чего-то ждали, а этого чего-то не было. И я тут думаю - может это уже пошла деформация, и мы тут скоро будем ходить в униформе и писать об одном, и думать об одном?
Ладно, сейчас подберу сопли, подыму попу и пойду немецкий учить, приближая светлое будущее.

18:48 

Затмение

В пятницу на Харьков натянуло туч - тяжелых, обрюзгших. Я встала с постели и сразу поняла, что затмения мы не увидим, поплелась грустная в универ.
На парах Руденко читает о советской литературе, кто-то дремает, кто-то читает под партой литературу как раз-таки антисоветскую, у меня, например, "Факультет ненужных вещей". И тут Милка попросилась выйти и мне машет - выходи. Я как-то сразу все поняла, выскочила, даже не извинившись, бегу по коридору, а он длинный-длинный, темный и в конце - солнечный луч, тает, тончает. Успела, добежала, а в тучах - крошечный просвет, минуты на две буквально, и половинка солнца такая отчетливая. И мы стоим с Милкой, глядим на чудо из чудес любых смутных времен - затмение.
Говорят, то, что сейчас происходит, позже будет названо вторым Средневековьем. В тот момент я это даже не поняла - п о ч у я л а.

02:53 

Позвонили мне из Плариума.
Вы, говорят, прошли у нас собеседование!
Семь часов вечера, я как раз домой бегу. Подпрыгиваю.
- Но, говорят, - мы вас не возьмем, потому что у нас вакансия закрыта. Мы вас на будущее пробовали.

И вот сижу я, вся такая красивая и воздушная, в шарфике и юбочке, на тротуаре и реву.
Выплакалась - полегчало. Ладно, - думаю, - не долларом единым. Зато будет время на все лето в Питер поехать!
- Зато денег не будет, - шепчет пакостный внутренний голос.
- Стопом!
Приехала домой, а там пришло в почту письмо из Немецкого центра. Приглашают волонтером. На год, с октября до октября. Жить в Дортмунде (понятия не имею, где это), помогать в оформлении программ обмена. Немецкий нужно иметь на бытовом уровне. Немцы оплачивают: проезд, проживание, страховку. И все бы круто, но ищут они только из Украины и вакансия на одного. Но я одна не поеду.

В общем, день возможностей, помахавших хвостиком. Единственная радость - Наташа заказ подкинула, 8 тыс. знаков, как раз хватит на шоколадки в посылку и книжку или крем туда же.

Да, и Миша же согласился посылку отвезти, есть радость в Мирозданье!

11:23 

Прогуляла пары. Волшебное чувство - лежу в кроватке, пью кофе, читаю "Зону" Довлатова и ни-ку-да не спешу. Особенно если учесть, что препод на пары тоже не пришел - зато пришел деканат и устроил разборки =)
Нет, Довлатова я все-таки не люблю. Есть в нем самолюбовательный душок какой-то, впрочем, а куда без него постмодернисту? На высшую истину, как Пелевин, не претендует - и слава Богу. Зато встречаются прелестные фразы.
"Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами".
Ну красота же, а? Нужно будет выучить и повторять всякий раз, как у меня сгорела шарлотка, или завелся бардак, большой и пушистый.
... На самом деле, я его очень уважаю за то, как он себя на этой зоне вел. Как лез во все дыры и щели. Как было ему - не все равно.
Этот критерий "не все равно" - для меня, пожалуй, главный.

Постучалась еще в пару копирайтерских компаний. Нашла перл: "...написание статей, согласно завяленному техническому заданию". Узнала, что летом нам надо будет еще прописку, но как-то мне спокойно-спокойно все равно, хотя где искать человека, который нас за деньги пропишет - не знаю. Но - "Бог дал мельницу, будет и мука". В конце концов, земля большая и круглая. Где-то на ней имеется и для нас место, и мы его найдем.

Нашла способ поить маму кофе. Берешь кружку, наливаешь в нее молока, сыплешь ложку корицы и выливаешь ложку кофе. Безвредно. Вкусно.

А еще будет время съездить за Наташей, ура. Пойду немецкий учить.

06:01 

А у нас рассвело. И небо - зеленое, как бутылочный бок. Пластиковой бутылки, с лимонадом, в желтизну. Но все же зеленое.

02:54 

Жить, ладони стерев до дыр...

07:44 

Утро началось с такого солнышка, что даже не верится. Все горит и переливается, а по рукам скользят горячие лучики. Я о них почти забыла =)
Еще я вчера первую курсовую дописала, ура!

03:57 

Фридрих Беспечальный просит подаяния

Фридрих ступает по каменным плитам. Он бос, ибо башмаки не подобают нищему, и дрожит от холода. Рукава рясы закатаны, так что видны руки в струпьях, тощие, расчесанные. Игрушка неимущего - свое тело, удовлетворяй себя в подворотнях и расковыривай болячки в долгих очередях за хлебом или какой иной благодатью. Заусениц, который так любопытно крутить и потихоньку отрывать, сладковатая боль, когда он таки оторван, капля гноя, вспышка наслаждения – выдави из единственного дара Создателя все, что можешь.
читать дальше

00:05 

Фридрих Беспечальный едет на поезде

*задумчиво*
Поскольку Фридрих грозит обжиться в моем дневнике надолго, необходимо кое-что пояснить.
Живет эта личность в сходном с нашем, но все же не нашем мире. Он - более апокалиптичен, доведен до абсурда и, именно из-за этого, люди в нем во многом проще. Цивилизация (как-то поезда, медицина на высоком уровне и прочие радости прогресса) еще есть, но уже потихоньку начинает стираться, о демократии же речь уже давно не идет: все заменено строго иерархической структурой. В мире на постоянной основе длится война, и присутствие здесь мертвых наравне с живыми - следствие усталости земли от войны, а не начало зомби-апокалипсиса. Заправляет всем Святая Католическая Церковь, однако инквизиции как таковой в этом мире не сформировалось, капеллан имеет равные права с офицером.
Действие происходит на территории Польши и Германии, изредка переходя на Украину, но в дальнейшем может распространится и на другие страны. Никаких феноменов "попаданцев" с языком ГГ, ясное дело, нет - просто он, как и любой уважающий себя бродяга, знает как минимум по десятку жизненно важных слов на разных языках, а при необходимости умеет обходиться и без них.
_______________________

Низкое небо над Киевом. Туман лежит всюду, туман устроился на домах, ползет по крышам, шуршит брюхом, сползает ниже и ниже. Над вокзалом висят серые расплывчатые облака. Там, где светится вдали город, туман отражает свет неприятно-красным цветом, мутным, грязным.
Кровавое небо над Киевом. Глядит на него Фридрих – и ежится невольно, сжимается, не знает, куда руки девать: то капюшон поправит, то сумку. Страшно ему. Много дней уже он идет-едет-едет-идет, а золотые киевские купола, о которых столько разговоров, все никак не покажутся, все тают и тают. И теперь вот – туман, такой тяжелый, что и поклажа на плечах, легкая вроде как, отсырела и к земле пригнула.
Был Фридрих Беспечальный недавно бит проводником и с поезда, безбилетный, скинут, и вот теперь ждет на маленькой станции своего счастья, покашливает. Думает.
Говорят, идут в Киеве большие бои. Говорят, нечего там делать мирному человеку.

Жила в Киеве на Подоле красавица Галя. Жила славно, песни звонкие пела, с хорошим хлопцем водилась – гончаром. И две сестры были у Гали. Назвали, как водится, старшую и среднюю обычно, Галей да Оксанкой, а младшую – Марией, в честь матери Божьей, чтобы счастье в семье водилось.
Шли бои в Киеве, большие бои шли, тряслись стены домов, между камнями в мостовой кровь заливалась, над Днепром, крови напившись, русалки хохотали. Сложились стены Галиного домика, хрустнули горшки, женихом подаренные, сестры на улицу побежали. И красивая Оксанка выскочила, и Галя вылетела, одна Мария, младшая, счастливая, не успела. Взвыла Галя, и пока разбирали завал – не умолкала.


Вот и поезд едет, сначала только слышно его: рельсы звенят, ветер спутанными волосами играется, полы рясы дергает, будто иголок на почин хоть раз дал. А потом появляется перед Фридрихом холодный огонь, едет на него. Душа сжимается у Фридриха: так бы и забыл обо всем, соскочил с перрона и пошел, пошел этому огню навстречу – к теплу, к счастью…
Минута – и очнулся Фридрих, а вокруг уже суета, правда, сдержанная, ночная. Кто с чайником за кипятком спешит, кто из полуночников вышел ноги размять, подышать – оно и хорошо, когда долго едешь. Вот две девушки идут, ведут друг друга под руку, одна черноволосая, коротко стриженная, в солдатской шинели, головку в небо запрокинула и жадно воздух, гарью напоенный, глотает; вторая же, в куртке короткой, сосредоточенная, говорит что-то негромко, и на ее кудрявых волосах дрожит золотистый свет фонаря. Тени их качаются, сливаются в одну – как птица невиданная, и летит эта птица на Фридриха, быстро обнимает его крыльями и взмывает вверх.
Глядит Фридрих на проводника – строг ли, внимателен ли? Кинул камушек в окно, звякнуло, и один раззява посветил туда фонариком, отошел от подножки. А Фридрих в это время – юрк, и уже в вагоне. Спят все вокруг, а кто не спит – тихо лежит, воздух затхлый, но озябшему Фридриху благодатным кажется. Шагает он неслышно, о месте для себя молится. И нашел-таки: пустует одно верхнее, и хоть и не посмел Фридрих на него лечь (бока еще прошлую поездку помнили), зато кое-как залез оттуда на третью полку, скорчился там, еще и одеяло утянул. Красота, лежи теперь и слушай, как колеса постукивают, радуйся тому, что ничего-то тебе делать не нужно, и ничего-то от тебя не зависит, ты теперь с сотней других таких же – у Дороги на ладони или, вернее, в засаленной ее котомке. Тепло Фридриху от таких мыслей, тепло и покойно, а в окне мелькают верхушки деревьев, да далекие сполохи в степи, убаюкивают.

Говорят, киевские девчата все немного ведьмы. Может, и так, а может, Создатель в тот день крепко спал и просьбы Галиной отчаянной спросонья не уразумел – кто теперь скажет? Так или иначе, а только когда разобрали завал, стихла Галя: оказалась ее сестра меньшая живая.
Живая оказалась она, слышите, живая, и встала, и пошла сама.
Видели ли вы когда, что бывает с пятилетним ребенком, если упадет на него стена, и лицо раздробит в кашу, и шею переломает, и руки расплющит в две липких, мягких плети?
Слышали ли вы, как мертвое говорит, и кровь в его горле негромко чвакает?

Рассвело в поезде рано, Фридрих аж рассердился на солнце: только, казалось, он сумку под головой умостил и успокоился, что не стащат, как тут уже и солнце в глаза брызжет, сквозь мутные стекла рассыпной радугой пробивается. Но тут зашумело внизу, застучали колеса по мосту, и открылся перед Фридрихом Днепр.
Видел он ручьи и речушки, из каких пил, в каких ноги промачивал, по каким щепки пускал, а столько воды сразу – серой, масляной, тумана тяжелей – ни разу не видал. Течет Днепр, двумя огромными руками обнимает Киев, трудно ему от столетней памяти, но все плывет и плывет вода. А над Днепром – золотые купола, высокие и низкие, тусклые и слепящие, Лавра. Уцелела, и в войну стоит. И нет этому городу, с его мостами, храмами и берегами в плавнях до какого-то там Фридриха ни малейшего дела, ни малейшей заботы. Увидел это Фридрих – и сразу понял, куда ему надобно. А как высунул из тепла ноги, и спрыгнул вниз как раз, когда поезд тряхнуло, так что все косточки каждая на свой лад отозвались – так и вовсе возлюбил Киев всей душой.
Пока пригороды тянулись, готовился: выпил кипятку, чтобы животу радостней казалось, поговорил с соседкой одной – рыжая попалась, словоохотливая, и все охала, как дорого все, и смертей вокруг как много-то. Поддакивал, и услыхал наконец, что в Киеве нечисто – не только бои идут, но и мертвые восстают, одно только место богоспасаемое и осталось, Лавра, расспросил, как идти туда. Пока слушал – потерялся в ахах, улицах и рыжих соседкиных кудряшках, плюнул, затолкал теплый кусок ткани, от одеяла ночью открученный, в сумку поглубже и поспешил от проводника ноги уносить.
- Так найду, - решил.

Грязен город Киев, и люди в нем нелюдимы. Ветер катает по улицам мусор: обрывки бинтов, окровавленная вата, промасленные бумажки от еды сбиваются в огромные кучи, от сырых подворотен несет мочой и гнилостью, чугунные статуи провожают Фридриха такими хмурыми взглядами, что Каменный гость, увидев их, устыдился бы и на цыпочках вернулся в могилу. Третий час бродит Фридрих по разбитым улицам, уворачивается от летящих с крыш мутных обломков льда, на пальцы дует. Людей бы расспросить – так они сонны и молчаливы, сплетен бы послушать – так все как боятся чего-то, перешептываются тихо, украсть – и то нечего, в захудалых лавках хлеб такой черствый, что горько во рту становится.
- Тихо у вас, - улыбнулся Фридрих широко, совершая немыслимое деяние – покупая у уличной торговки чай. Монета задрожала в пальцах, чуть обратно в карман не укатилась, - и все же решился, отдал, отхлебнул из горячего стаканчика буроватую (как кровь, подумалось мельком) жижу.
Тетка оправила платок, огромный, аляповатый, из пушистых мохеровых ниток. На улыбку не отозвалась, хотя Фридрих, чтобы ее сотворить, даже из капюшона вынырнул.
- Праздник ведь, а ты що, приїжжий? На площу иди, там усі, там весело. Оньдечки, за церквою повернеш, а там вже побачиш.
«За церквою» встречает Фридриха Киевский ангел, стоит на столбе, сложив каменные крылья, меч сжимает, на битву зовет. Не внял бродяга призыву, бочком-бочком мимо проскользнул, и открылась перед ним площадь.

Бегает Галя по улицам, кричит, плачет. Зацветают каштаны, и стоит город весь в розовой пене, только не до того Гале – мать рук от сердца не отымает, сестра живая крестится, а жених-гончар и дверей не открыл, только прозвучало из-за них глухо, как из горшка:
- Йди, Галю.
Как вернулась Галя в дом (соседка нехотя приютила) - встретили ее родители, сидели вдвоем рядом под иконами, словно на праздник какой или перед дорогой. Ни о чем не спросили Галю - ни где была, ни что хлопец говорил. Мать сказала тихо:
- Ты, донечку, з утра завтра приспи Марічку подовше. А ми вже святого отця покликали.
Помолчала, добавила нехотя:
- Вона, як не прокинеться, так и не зрозумие ничого. Якщо ще...
Недоговорила. А Галя повела глазами по хате, увидела белую ткань, аккуратно на столе сложенную, конфеты в каких-то нестерпимо ярких обертках, тесто замешанное. Гробик поискала - не нашла, ну долгое ли дело - принести от столяра, или откуда достать.
Дурно стало Гале, хуже, чем на улице, застонала:
-Да что вы! Вона же живая!
Мама головой покачала:
- Вже ні, донечку.
- Да как же ні, если... А як прокинеться вона там? Що робити буде?
Отец заговорил.
- А що ми робити будемо, доню?
- Тут жили, працюемо тут. Сусіди виженуть, доню.
- Куди підемо? Вийна зараз, смерть дорогами вештається, не можна людині по них ходити.
- Та чи можна так?! Я у Лавру піду, на прощу, я благати буду!
Тихое:
- Виженуть, дитинко.
- И звідусіль нас виженуть.
Села Галя и себе. Посидели, помолчали, потом мать заговорила:
- Священник рано прийде. Він усе, як треба, зробе. Рано-вранці.

Звонят колокола в Лавре, толпится народ на площади, дивится Фридрих Беспечальный. Вниз, вниз уходит с площади улица, и сложена вдоль нее кирпичная стена, выемка через каждые три кирпича, а в выемках – фотографии. На каждой фотографии черная ленточка и четки висят, на всех одинаковые: постаралась Святая Католическая церковь, потратилась. Бусинки в четках мелкие, голубоватые, но тяжелый плотный туман и сырость уже отчасти съели краску, и стали четки полупрозрачными, восковыми. То же творится и с лицами на фото: тают они, размываются, и повторно уходят в небытие. Движутся по улице две процессии, одна вниз, с площади, другая вверх. В первой люди одеты в черное, и лица у них темные, даже слезы не просветляют взгляда. Они целуют кирпичи, крестятся на фото. Шаг – поклон. Медленно идет процессия.
- Бабушка, - дергает маленькая девочка женщину в глубоком трауре за рукав, - гляди, этот дядя так похож на дедушку!
- Да, - глухо отвечает та, - похож.
- Похож, похож, я узнала! – радуется пятилетка, и смеется звонко-звонко.
Глядит Фридрих.
Вторые принаряжены ярко, празднично. Горит золото, тяжелым блеском переливается пурпурный и багряный – шагают впереди священники, несут что-то, парчой окутанное, поют хвалебно. Заработал Фридрих локтями, заскользил змейкой между людьми, вперед пробился. Заглянул – а под парчой гробы, а в гробах – мощи лежат. Черные-черные, иссохшие руки на груди скрещены (на одном из запястьев приметил Фридрих веревочку – связаны они, чтобы не распадались), лица белой тканью, богато вышитой, покрыты.
Идут и идут гробы, поют и поют люди.
Стоит Фридрих, урчит у него в животе что-то, ворочается неуютно. И рассказывает ему, как несмышленышу малолетнему, какая-то женщина о том, что это вот – стража киевская. Как убьют, значит, кого нового – фотографию его на стену, а тело – в гроб открытый, мученик же он, за дело праведное пострадал. И носят по городу с молитвами, пока плоть черным не ссохнется, святой не сделается. Тогда можно новоиспеченного святого и в пещеры Лаврские прятать, к сотням таких же собратьев.
А как ослабнет в людях вера, как зашепчутся они: - За что, мол, воюем? – тут киевская стража и выходит (выносят ее точнее), людям разумным на праздник, а колеблющимся – во устрашение.
И должно каждому, у кого родной в такой гроб лег, радоваться тому безмерно.
- Они, значит, - кивнул Фридрих на тех, в черном, - радость скрывают умело?
Разинула рот женщина, а Фридрих ноги уносить поспешил.

Рано-вранці, еще и кончик луча солнечного из-за горизонта не высунулся, закутала Галя сестру свою меньшую, бессчастную, в платок поглубже, как могла, собрала вещи какие – и пошагала от дома вверх по узким киевским улицам, к златоверхой Лавре. У лестницы, от Днепра вверх уводящей, остановилась, задумалась. Поглядела-поглядела на купола, брови ровные в складку собрала, и повернулась от лестницы прочь, к переправе.
Вышла на том берегу – не обернулась, только ручку сестры, уцелевшую, сжала посильнее, и попетляли они, по широким полям и зацветающим лесам – дальше и дальше от Киева, от села к хутору, от беды к горю.


- Я ж ведь не этого совсем хотела, - говорит девушка.
Молоко льется из кувшина в Фридрихову кружку жиденькой струйкой, Фридрих облизывает пересохшие губы, щурится в темноте.
- А я вот этого, - отвечает раздумчиво.
- Этого? Всю жизнь по дорогам бродить и нигде приюта не знать?
- Отчего же нигде? Ты же вот приютила.
Тихо в сараюшке, только слышно, как возится кто-то в углу и шуршит на улице – то ли дождь ранний, то ли снег припозднившийся.
- В Киев, значит, идешь?
- Хотел в Киев… Кто там у тебя в углу?
- Корова, - улыбка белеет, как молоко, - в тепло на ночь завела, не бойся.
Рассмеялся Фридрих от души, легко:
- Мне ли бояться, Галя?
Девушка плечами пожала: не знаю, мол.
- А в Киев… что же, ступай в Киев. Красиво там весной, не пожалеешь. Далеко, правда, еще шагать.
Замолчали. Сидит Фридрих, слова во рту вертит, молоком запивает. Привет кому передать – глупо, дорогу расспросить – толку особого нет. Пожалеть? Так ведь и правда, такого наслушался… нужных речей не подберешь уже, все растрачены. А все же мутит отчего-то.
Света девушка не зажигала, так в темноте в дом и пустила, но видно было ее неплохо: невысокая, круглобокая, волосы темные.
Не спалось в ту ночь Фридриху, лежал в сырой полутьме, четки на запястье теребил. Пробовал сопящую Галю порассматривать, потом одумался. К чему ему лишняя память?
А та уже и сама проснулась.
- Сестра-то где?
Не хотел спрашивать, а спросил.
- В задней комнате. Ни к чему тебе ее видеть.
- Отчего же?
Опустила Галя голову.
- Первое время она… хоть говорила. Сейчас молчит все.
Фридриха как под язык толкнули:
- И не растет?
- Не растет. Тебе-то что?
И вдруг прищурилась зло:
- Сам-то хоть живой? Ходишь усе, ходиш, розпитуєшься…
Протянул Фридрих руку, нащупал мягкое.
Она не сразу отстранилась.
- Не нужно, прохожий. Разве полюбишь?
Хотел Фридрих снова рассмеяться – закашлялся.
- А разве тебя хоть кто-то любил? Разве меня любили?
Все-таки не снег это, дождь шуршит, сочатся из тумана крупные густые капли. И Галя говорит, негромко, сдавленно:
- Прав ты, так легче… Отчего только так, отчего нельзя смешивать?
- Живому с живым легко, и мертвому с мертвым, а как кто неравен кому – увидят люди, увидят и со свету сживут.
Дерет сырость грудь Фридриху, встать бы за молоком, да Галя все не умолкает.

Бывает так, что живет человек на земле уж достаточно лет и всему, казалось бы, обучен, а каких-то простых вещей, о которых, вроде, столько раз слышал – не умеет. Вот и Галя так сейчас: пыхтит, над веревкой склонившись, на саму себя досадует. Не раз ведь в вязании нить, со спиц слетев, тугой петелькой затягивалась, а уж сколько узлов за Галин век вязано-перевязано – не счесть. Что же сейчас никак не завязать ей узелка простого, скользящего, как же делается это в самом деле?
Крутила-крутила, думала-гадала, и пару дней в голове, пока шагала, все мысли скользили: и так повернет, поймет – не выходит, раздосадуется, и эдак. А как поняла – чуть не запрыгала посреди дороги пустынной, к первому же сараю кинулась, будто ребенок, что подарок получил и развернуть спешит.
На деле же и тут непросто вышло: куда веревку закрепить, чтобы не оборвалась? На что ни глянешь – непрочным кажется, а до балки массивной, поперечной, как с девичьим ростом дотянешься? Из сарая вышла, к деревьям присмотрелась – и того хуже, любая ветка дрожит-качается, переломиться грозит, да и лазить по ним Галя не обучена. Раскраснелась вся, раздосадовалась, платок сбился, волосы ко лбу липнуть начали – а все без толку.
Непростое это дело – тело свое покинуть, если ты нужной храбростью и хитростью не одарен.
Как отчаялась уже – послал ей Бог поилку старую, из бревна вытесанную: свиней из нее поили. Сгорая от стыда, позвала Галя сестру свою меньшую (та после смерти сильной стала, как ребенку и не свойственно).
Сказала, следя, чтобы голос не задрожал:
- Давай з тобою пограємось?
И отволокли сестры колоду в сарай, поставили ее плашмя, и дотянулась Галя до балки. Коснулась дерева сырого, гнилью отдающего, а потом соскочила на землю и дверь из сараюшки плотно прикрыла.


На семи холмах раскинулся Киев, на самом высоком из холмов лежит Лавра. Добрел-таки Фридрих до нее под вечер, в толпе богомольцев в тепло храма прошел. Стал у стенки, глаза прикрыл – поплыли перед глазами черные руки, скрюченные, и седоватая коса торговки чаем, зеленым платком затянутая, и восковые тающие четки, и свинцовая воды тяжесть. А в храме все золото и свечи, и клонятся к земле люди, со всех сторон в святое место собравшиеся. Снует между людьми монашек тощий с огромным блюдом, подаяние собирает, калек обходит, перед кем позажиточнее, мелочью на блюде звенит.
- Подайте Святой нашей матери Армии!
- Подайте Святой нашей матери Церкви!
Фридрих руками развел: самому, мол, кто бы подал. И поднял, чтобы монашек отвязался скорее, глаза вверх, молитвенно якобы. А там, на круглом плоском (словно второе блюдо) потолке шли ровными рядами святые и ангелы – смуглые, сто лет не подкрашенные, босоногие. Не было среди них архистрагов с мечами: цветы несли.
Долго, до рези в глазах, всматривался Фридрих в потолок, Марию искал, Маричку, которой те цветы предназначались. Живописец же пошутил: в ряду со всеми шла Мария, столь же боснонога, в белом хитоне.
После не утерпел-таки Фридрих, в пещеры, к мощам сунулся. Плелся проходами узкими, в скале вырубленными, пригибался, свечей дорогу подсвечивал. Надежно скрыла темнота Фридрихово приметное лицо, а только не радовало его это. Куда не глянет – стоят гробы напоказ, и проходят мимо люди, сгибаются еще ниже, черноту целуют. А в стенах окошки виднеются: сидят там монахи-затворники. Как решит какой из них святость обрести – роет себе такую келью, и заходит в нее, а братья усердно его снаружи замуровывают (только окошко малое оставляя) и еду носят. Не взял три дня монах еду из окошка – радость в монастыре: святой новый явился. Выждут месяц, разворотят келейку, заберут тело готовое остальным на поклонение.
Узки те кельи, как Галина сараюшка.
Выскочил Фридрих из них на свет закатный – не поверил, что где-то еще солнце осталось.
И стоит Фридрих Беспечальный под золотыми лаврскими куполами, и хочет сказать что Богу своему – только не может, горло сдавливает, слово не идет. Да и Господь ответа не знает. Вот и молчат они, а над ними сверху – так высоко от земли, так низко от неба – архангел Гавриил протягивает Марии голубой цветок, а, Она, протянув руку, замирает.

22:49 

В-общем-то, у меня завтра очень ответственный день.
Потому что по результатам того, возьмут или не возьмут меня в Плариум, будет ясно, будут ли у нас деньги на съем квартиры. И тогда, может, мне перестанут снится кошмары, в которых нам негде жить, нечего жрать и таблетки кончаются.
А поэтому мне нужно развесить язык, аки моему Фридриху, и уговорить их а) меня взять, б) взять меня на половинный день. Я лягу, но отпашу сколько надо.
Ах, да, а еще завтра тест по немецкому. Надо топать повторять, а ко мне тут пришла Галя, и сказала, что она повесилась. И сижу я, вместо немецкого, идиша и курсача, пишу о своем любимом Фридрихе.

22:12 

Раэнэ.
Встала и пошла писать курсовую. Через 4 часа (в час) придешь сюда, напишешь, сколько сделано.
__
1-я часть сделана, осталось дошлифовать. Читаем о переводоведении, в котором пока что ничего не смыслим.

16:45 

Многогранный мир

Еще Раэнэ учится читать на идише, медленно, путаясь, но упрямо, как она делает только то, что ей действительно важно. Это какой-то азарт - чем больше понимаешь - тем больше хочешь. С утра, зажатая в вагоне, она повторяет слова и вдруг - удивляется. По русски - сад, по-немецки - Garten, по-украински - садок, на идише - сод. Четыре языка, четыре грани. Как же широк мир.
- Что ты делаешь? - спрашивает ее отец, когда она вечером в кресле водит пальцем по строчкам Сандлера, - Что это?
- Идиш учу.
- Идиш?! Ты что, это же еврейский язык. Хочешь быть, как они?
- Как они? - Раэнэ растеряна, очень растеряна. Она сидит и слушает, о Господи, такие стереотипы, которые разве только в анекдотах бывают.
... - Раз какой-то народ так ненавидят - это неспроста, ты бы должна понимать. Им ты всегда будешь чужая, и своим станешь чужой!

Наверное, я и так чужая.

13:55 

"Ну нихрена себе я погулял"

Выходные однозначно удались, по крайней мере Амана с Мордехаем я таки перепутала, когда после бутылки коньяка взялась рассказывать народу, чего, собственно, пьем. Языковой барьер был наконец-то сломан: Мила с утра жаловалась, что ближе к утру Раэнка говорила уже исключительно на немецком. Ну... замечательно. Осталось до среды (тест сдаю) умения не растерять.
С утра *рука-лицо* нашла в сумочке штопор. Красивый такой, костяной, надо вернуть Ване и покаяться. Но это уже тенденция какая-то - тащить изделия из кости.
Весна была призвана, обмыта и отмечена, теперь радуемся и пашем! И, Господи, благослови крымскую поездку, прошу.

13:49 

Обсуждаем с Наташей майскую поездку в Крым. В общем виде авантюра уже продумана, детали прорабатываем: что есть, что пить, с кем где спать. И тут Раэнэ поняла, что стала циником.

[12:42:55] Nataly Kryukovska: Глвная местная закусь там это баранина!)
[12:44:45] Nataly Kryukovska: Тм не только винодельческий район, но и овцеводческий. Татарам свинину низзя, бо они мусульмане. Поэтому баранины там - полн во всезх видах!
[12:45:08] Раэнэ Тэль: Главное, чтобы не в прямоходящем.
[12:47:43] Nataly Kryukovska: В прямоходящем тоже сколько хочешь, но они обычно ближе к июню приезжают. Сейчас там только местные.
[12:49:26] Раэнэ Тэль: Ну, слава богам)

11:55 

История о школе третья, призрак.

Сидит себе Раэнэ в классе, нещадно скучает, и тут раздается свист. Именно так, громкий свист с хриплым подсвистом-воем и прерывистыми придыханиями. Школьники все как один оборачиваются на Раэнэ и начинают пялиться на нее с восторгом. За эти дни они уже поняли, что новоявленный учитель умеет неплохо ругаться, с ним можно договориться об оценках, порасспросить об некошерных с точки зрения цензуры фактах жизни писателей и многое другое. Мысль, что свистела не она, не приходит им в голову.
- Ты же нас этому научишь? - читается в глазах тридцати человек.
Раэнэ краснеет и холодеет.
Свист повторяется.
Через пять минут усиленных поисков выясняется, что свистело окно. Плохо заклеенное окно.

Следующий урок - немецкий. Немка ОРЕТ на детей. По-другому и не скажешь, она рычит на них, аки Цербер. Они относятся к ней соответственно. Раэнэ и та сжимается на задней парте - а ну сейчас вызовут спрягать глагол, и за заминку оторвут голову?
Окно снова свистит, но запуганные дети на сей раз и головы не подымают. Кто-то, однако, хиихикает - и тут же сползает под парту.
А вот немка... неожиданно широко улыбается.
- Какое разговорчивое окно! Послушайте, дети, мы как будто в приключении! Призраков боитесь?
И - тишина. Дети и учитель смотрят в окно, окно исправно шепчет и посвистывает. Сказка.

11:28 

Идет дождь. И я иду, мимо Покровского монастыря вниз, к Благовещенскому собору. Кресты мерцают в тумане, словно огоньки на строительных кранах - чтобы самолет увидел и облетел. Хорошо церквям, их купола от дождя закрывают, а я без зонтика.
Людей мало, тихо, и у земли - оглушительный птичий щебет. Нагнулась посмотреть, а там, в декоративных кустиках, сгрудились воробьи и синички, сидят, мокрые, надутые на голых коричневых ветках, переговариваются возмущенно-радостно, как школьники, которых застало ливнем по дороге в школу: и холодно, и учиться не надо!
И сам куст ветки округлил, шариком надулся. Стою, протянув над ним ладони - воробушек так рядом, что нестерпимо хочется потрогать коричневатые блестящие перья. Мадонна-из-ветвей, поющий куст возле Покровского.
Повседневное чудо.

В вагоне-теплушке

главная